Алекова Армине, она же Бригитта, девушка, которую я узнал в девятом классе, а в десятом уже влюбился и молча «страдал».
Почему мы её прозвали Бригиттой, я не помню. Видимо, с целью шифрования, чтобы никто не догадался, о ком идёт речь. Девятый класс, время, когда мы дня не пропускали, чтобы не пойти в кино. Тогда было много детективов, восточногерманских, чехословацких, венгерских, герои носили имена из другой неведомой жизни, Катарина, Сесилия, Лола, Эстер, Хелен, Софи. Оттуда и выбрали, это был коллективный выбор. Мы сами тогда окончательно перешли на клички: Мур, Масео, Фауст, Лувр, Козрь. До сих пор мы при тех именах, дети друзей обращаются ко мне «дядя Мур».
Итак, она средь нас звалась Бригитта, а в школьном журнале значилась под именем Алекова Армине. Она была светлокожей армянкой с каштановым волнистым волосом, голубыми глазами, хрупкой, тонкой, но с большим горбатым носом. Нос был основным препятствием, тормозом раскрытия чувства. Козрь громко подшучивал: «Представляете, ребята, у Мура нос такой, у Армине такой! Какой же нос будет у их ребёнка? Ха-ха-ха!» — и показывал на пальцах, какое носище имело бы наше потомство.
Я бросал томные взгляды на Бригитту, тайно вздыхал. Лувр, ещё один из нашей дружной семерки, сплотившейся в девятом «В», тоже влюбился в неё. Мы стали братьями по неразделённой любви. Я и сейчас не представляю, как тогда могла бы проявляться разделенная любовь. Может, провожания после уроков домой? Нет, это русские традиции, у нас такое не практиковалось. Может, вместе в кино? Без подруг, без друзей — нет, слишком открыто бы заявлялись притязания. А что оставалось? Вот так вздыхать, стараться находиться рядом, обращаться по учебным вопросам (она была девушкой умной, сложные задачки нередко разбирались нами вместе). А ещё, это было время первых классных вечеринок, где можно было сорвать медленный танец. Это было время, когда на смену твисту пришёл шейк, и мы неумело изображали что-то ритмическое, весьма далёкое от хореографии и культуры танца, стыдливо наблюдая друг за дружкой. А ещё были какие-то игры, где были элементы взаимоотношений полов, где нужно было обозначить открыто свою гендерную принадлежность. Например, двое садились на стулья спиной друг к другу, и по неожиданному хлопку ведущего поворачивали головы. Если совпадали стороны — следовал поцелуй, стыдливый чмок в щеку или губы. Если поворачивали в разные стороны — то ли щелбан, то ли пощёчина. Один раз я с Бригиттой попали на стулья, Фауст хлопнул в ладоши — наши головы дружно в одну сторону, и он провозгласил, подражая брату Лоренцо[20]: «Целуйтесь, дети мои!..» В другой раз условия игры были такие: по какой-то случайности выбиралась пара, которая уединялась в отдельной комнате на три минуты. По условиям уединившимся разрешалось всё при взаимной договорённости. И тут мне снова выпала масть, мы с Бригиттой ушли в другую комнату. Но я не представлял, как такое происходит, как надо начать, что сказать, как приблизиться, молчать или попросить разрешения, стоять или присесть на стул? Было столько «не знаю, как», что я никакой инициативы не проявил. Мы, молча, просидели отведенное время и вышли.
Бригитта была умной, способной ученицей, заслуженно числилась в классных лидерах. Она закончила биофак Ереванского университета, вышла замуж за Асламазяна Камо.
У Астхик, фамилию вспомнить не удалось, был большой горбатый нос и серые глаза[21]. В смысле учёбы она была весьма средненькой ученицей, внешностью мало привлекательной. Запомнилась мне только одна деталь, и обратил на неё моё внимание Серёга Татевосян, он же Ճուտ[22]. В десятом классе была вечеринка, видимо, к окончанию занятий, перед экзаменами. В этот день 17-летние парни и девушки, те, кому было уже невтерпеж, понимая окончание учительского надзора и контроля, позволяли себе элементы взрослости: помаду, тени, шиньоны, серьги и т. д. В частности, Астхик сделала себе роскошные локоны и высокую укладку, или нацепила шиньон, я в этом не разбирался тогда, но она преобразилась во взрослую девушку. А юбка у неё в тот день была выше колен на целую ладонь и открывала ядрёные девичьи бедра. Плюс босоножки на каблучке, — вот вам и школьная девичья сексапильность в натуре. Серёга, маленький, юркий, шебутной, носился туда-сюда, периодически подкидывая нам как особенную новость: «Ребята, видали, какая сегодня Астхик красивая! Какие у неё ляжки![23]»
