На второй уже день после возвращения из полиции начала тоска ее изводить неодолимая: приступами находила, переворачивала всю и сникала; и так по нескольку раз на день. А потом начинала кружиться голова, будто чья-то рука то поднимала ее ввысь, то отпускала внезапно, она то легкой себя чувствовала, легче перышка, то тяжелой, точно кто-то всаживал ей в грудь огромный свинцовый шар. Дышала она, как в удушье, глаза мутнели, будто два тусклых огонька становились, что блуждают ночью в темной чаще лесной.
Ни Велико, ни Георгий об этом не знали, а кабы и знали, что они могли сделать? Ничего. У обоих для жандармов-то руки были развязаны, а для Добрички связаны: одно око отворено и добро назирает, а другое, закрытое, про лихо не знает.
В то же как раз время стряслась с Добричкой новая беда, совсем ее доконавшая.
Однажды ночью — теплая была ночь, августовская, разжигающая желания и слепящая разум, — дождавшись, пока все живое уснет, к Добричке пробрался тот самый жандарм — он все ночи караулил окрест дома, Велико ждал. Засветивши ручной фонарик, разглядел постель, где лежала Добричка, и, понявши, что уж спит она, стал тихим кошачьим шагом к ней подбираться. От света ли, от шороха или от другого чего, трудно в таких случаях понять, Добричка открыла глаза и увидала своего палача. Узнала его сразу, хоть он и крылся во тьме за снопиком света. В ужасе приподнялась, закричала, но он, одним скоком оказавшись рядом, зажал ей рот, придушил крик, и она провалилась в бездонный омут…
Она очнулась, но не смела пошевельнуться, страх все не отпускал, а что стряслось — она не помнила. То открывала, то закрывала глаза, темень ночи то грозила ей, то баюкала ласково, а где-то далеко-далеко, чуть забрезжив, гасла память о чем-то, что должно было сбыться, да не сбылось, и теперь ее жизнь загублена напрочь. А как гасла та память, она впадала в странную омертвелость, но тут же пробивалась к ней какая-то весть — сулила нежданное, пыталась вырвать ее из бесчувствия.
Она подняла голову, привстала, и тотчас глаза ее натолкнулись на т о с а м о е, нежданное: на полу, опрокинутый навзничь, утопая в собственной крови, с продырявленным брюхом валялся жандарм; возле с ножом, понурившись, стоял Старый.
Заметивши, что Добричка очнулась, сказал: «Зарыть придется собаку. В город я по его душу собрался, а он, поди ж ты, приполз сам, поганец». Пнул мертвеца ногой и вышел.
До зари копал позади дома в саду; в глубокую яму упрятал ту падаль.
А когда Георгий спустился с гор и пришел вместе с Велико навестить Добричку, она сидела на той же постели, в той же каморке, смотрела на них и не узнавала. Всполошились, в больницу ее отвезли, а время-то было смутное, и здоровым не под силу; поправилась она малость — из больницы-то ее взяли да выписали, сказали: «Ипохондрия, пройдет, это проходит». Велико тогда ушел на фронт, и Георгий с ним; с Добричкой остались одни старики.
И вот ночью однажды увидали они, как выкралась она из комнаты, повертелась туда-сюда, пооглядывалась вокруг, а потом как на улицу припустится! «Беги!» — простонала. Старая. Старый кинулся следом и до утра за ней бегал. И с тех пор каждую ночь убегала она куда глаза глядят, а за ней как тень тащился горем разбитый Старый.
Как-то утром — Добричка уже вернулась — пришел он к Старой и сказал: «Понятно!» — «Что тебе понятно?» — «Ходит она, ходит, потом вдруг остановится и молчит. Что с тобой, доченька, спрашиваю. Молчит. А после вдруг к лесу кинулась да закричала, по-совиному закричала, а из лесу ничего, ни звука, ни голоса — страшно, душа застревает в глотке. Она к дубняку, что у реки, встала да как закличет: Велико-о-о! Велико да Велико, вот оно в чем дело-то: сердцем она страдает, а сердце сердцем и лечится, и больницы тут ни при чем».
Старый потом забыл свои слова, никогда их не вспоминал; может, и не в этом дело было, а хоть бы и в этом, чем тут поможешь? Только как рассказал ему Георгий про доктора и про свадьбу, припомнились ему собственные слова, но он схоронил их в себе, только подумал: «Господи, коли ты есть, на все воля твоя, все под тобой ходим!»
— Дум-дум-дум, — продолжал рокотать барабан из какого-то укрытия, может, из далекого и темного лесного оврага; он, похоже, поторапливал свадьбу к концу.
Добричка вся обратилась в слух: призывные, похожие на отчаянные ее крики, эти удары словно бы шли из ее сердца; к кому они направлялись?
