Когда уж совсем стемнело, догадался кто-то, лампы зажег; хочешь не хочешь, потянулась свадебка дальше. На улице народу толпа собралась, и мужчины, и женщины, но никто не решался в окошки подглядывать; один отважился только, Цонко Рыбарь. Цонко в подпитии был и крепко выругался, когда попробовали ему помешать, а все же, как ни храбрился, и он не полез к такому окошку, где могли его изнутри увидеть, а примостился к самому крайнему. Кабы глянул кто в тот миг на него самого, то заметил бы сразу, что Цонкины глаза, отыскав Добричку, уже от нее не отрывались. То бишь один глаз не отрывался, потому как другим он не видел, не то чтобы не было у него другого, был у него и другой глаз, да только стеклянный, а много ли стеклянным-то глазом налюбуешься на такую, как Добричка, невесту? Глаз он потерял три года назад, работал на камнедробилке, и угодило ему отлетевшим куском прямо в глаз. Целый год он так промыкался, а потом призвал его председатель Совета и шутейно вроде бы объявил: «Порешили мы тебя, Цонко, в сторожа на водохранилище определить, а чтоб рыбки не потешались, на тебя, одноглазого, глядючи, вставим мы тебе глаз стеклянный, и будешь ты разом и на человека и на рыбину смахивать. Приступай».
Вот и глядел теперь Цонко на свадьбу одним глазом.
И чего глядел? Хотел ли чего? Ждал ли? Бог весть, спроси его самого — и то не ответит; он и сам в толк взять не мог, откуда в его душе набралось столько муки. Как прослышал он про Добричкину свадьбу, всего его тоска залила, мутная, студеная. Куда от нее деться?
Он решился перетерпеть, а тоска все крепчала, и даже сквозь хмель горькая пробивалась мысль, что выкинут он на самую распоследнюю свалку, но тут же проблеском и другая мысль приходила; дождаться надо, когда выйдет Добричка со свадьбы, тогда, может, горе и поправится, он-то ведь знал, что домой она не захочет. Вот он и подождет ее сперва здесь, у окошка, спрятавшись в темноте и лбом прильнувши к мутному стеклу, а потом подстережет миг, как выкрадется она на улицу, ринется за ней в темноту, выбежит за деревню в поля, домчится до леса. Станет Добричка кричать и звать, заухает по-совиному, а он, где-нибудь поблизости притаившись, за деревом или в кустах, будет ей отзываться. Старик, что за ней доглядывает, ничего не услышит, это уж точно, вот и станут они до утра гулять-перекликаться. Сколько уж времени не выпадало ему такой ночки! В темноте не было страшно, что его увидят, услышат, и никто в селе и ведать не ведал о радостной его забаве. И всякую ночь, как убегала Добричка, он следовал за нею тайком. Были для него эти ночи все равно что для птиц белый день: с неба ясное солнышко греет, воздух пахучий, вокруг зелень лесная; а в ветвях раскидистого дерева поет какая-то птаха: «Лю-лю-лю, лир-лир-лир, яюли-яюли-яюли» — что бы это значило? Что значило, Цонко не раздумывал, зато слышал, как с другого дерева тотчас же отзывалась другая птаха: «Яо-лю-лю, цир-цир-цир, при-и-туп, при-и-туп, при-и-туп». Это походило на их переклики с Добричкой, только они-то ночью перекликались. Иногда он и дальше уносился мыслью: вот, мол, у птах каковы обычаи — пощебечут, пощебечут да в гости друг к другу перелетают; от такой мысли кидало Цонко в горячую дрожь. Видно, всему причиною солнышко, а ночами солнышка не бывает, как же тут перелетишь на Добричкино дерево? Выждать надо солнечного денька, может, выйдет тогда Добричка и…
Оказалось, не суждено было сбыться. Оттого, видать, с горя такого, прослышавши про Добричкину свадьбу, взял да напился Цонко, рыбешек своих забросил и стоит вот у крайнего этого окошка, мутного-мутного, да ему-то дело какое до этой мути, коль на душе у него еще мутнее, — не оттащат его отсюда никакими, силами.
На всякой свадьбе к концу музыка принимается играть во всю силу, конец — делу венец, и кому, как не музыкантам, впору завершить свадебный пир, даже такой необычный, как Добричкин. В зале сделалось душно, Велико распустил галстук; крестный давно уже скинул пиджак, остался в одной жилетке; крестная помаду вынула, поводила по губам и скучливо уставилась перед собой; дружки и подружки переглядывались украдкой, будто забрались в чащу непролазную, а как выбраться оттуда, не знают: хоть одно-то хоро да полагалось бы отплясать…
— Дум-дум-дум! Дум-дум-дум! Дум-дум-дум! — грохотал большой барабан, что есть мочи сотрясая зал, вылетал на улицы и их сотрясал тоже и на деревню наскакивал и ее пробовал сотрясти, да ведь на деревню эту кто только не наскакивал, где уж устрашить ее какому-то барабану?
Теперь, когда свадьба подходила к концу, а ни толку, ни проку еще не виделось, должно было наконец проясниться, что это за свадьба такая: ежели обычная, похожая на прочие сельские свадьбы, пора настала ее закончить, а молодых отпустить восвояси. А ежели это затея какая-то зряшная, тоже ни к чему ее дальше длить, девятый уж час приближается, как за стол уселись, чего еще людям ждать?
