— Дум-дум-дум! Дум! Дум! Дум!
Тогда-то и появился Старый и увидел Добричку с поднятыми кверху руками.
Может, это было от барабана, чьи удары толчками гнали кровь к ее сердцу. А может, сама ее кровь, сильная и неукротимая, ударила прямо в сердце, только вдруг тот утес, который начал было осыпаться, но все держался, внезапно куда-то обрушился, исчез, провалился сквозь землю. И послышались веселые голоса, может, они с небесной выси спустились, окружили ее ликованьем, она почуяла, как с ними вместе ликует ее освобожденное сердце. Если это были птичьи голоса, с какими перекликалась она когда-то под старым вязом, то самое время теперь и Георгию появиться; она остановилась, стала вглядываться перед собой и увидела его. Как сквозь стекло, на которое кто-то дунул, а оно мутится и потом расчищается постепенно, кивал ей улыбающийся Георгий; она поняла, что видела его и перед этим, но только совсем по-другому.
И начала догадываться, что в прежних ее бессвязных видениях детские воспоминания перемежались с пережитым позднее, приходили к ней ненадолго и уходили, но теперь-то было не так. Что-то прочное, чего уже никакими силами не вырвешь, осветило ее изнутри; мрак, из какого вылетали жуткие, призраки, исчез, исчезли и ночи, когда бегала она по деревенским улицам и по лесу со страшным совиным криком, в нем надеясь найти спасение. Почему так случилось? И кто это сделал? Кто это сделал для нее?
И тут она увидела Велико.
Велико стоял с другой стороны стола и был словно чем-то испуган. Но и его она теперь видела другими глазами: она понимала, что годы прошли с того далекого дня, с того утеса, с той лесной стрельбы, с того смертного кольца, а он, похоже, перемахнул их одним прыжком.
Потому что и теперь, новыми глазами на него глядя, она видела его прежним.
Он был в черном костюме, в петлице белый цветок: к чему он воткнул цветок? И эти люди вокруг него, праздничный стол с угощеньями и бутылками, и эта музыка, что, вторя сильным барабанным ударам, начала тихо-тихо подыгрывать, словно боялась ее испугать… Что все это значило?
В третий уж раз за долгий нынешний день являлись ей такие виденья, являлись по-разному, а все на одно выходило: промелькнули сперва те самые красные розы, что держала она в первый раз; потом откуда-то прибежали, точно на быстроногих конях примчались, веселые гости с зеленого луга, прибежали и потерялись; обе эти картины свадьбу напоминали, только вправду ли это было?
Рассудок ее прояснялся, свежим становился, будто родник, она понимать начинала, что происходило вокруг: это была ее, настоящая свадьба, которую она ждала, звала голосом и без голоса, о которой плакала и мечтала. Боже, кончились муки!
Она все еще стояла с поднятыми кверху руками, фата подрагивала на голове, из-под белого платья выглянул кончик одной туфельки, другой не было видно; и тут вдруг слева в груди раздались сильные удары — не от слишком ли большой радости? Перед глазами была свадьба, она не тускнела, и не исчезала, может, и ее тоже большая радость держала?
Она услышала в этот миг, как тот приезжий, на кого она все сердилась за его приглядку, говорит что-то Велико, про удачу какую-то говорит, слава богу, дескать, удалось, и она поняла, что слова про нее. Может, этот миг не оказался б для нее таким коварным, кабы сердце прекратило свой бешеный стук. Она и не ведала, что думал про счастье Велико весь этот мучительный день, ее-то счастье было таким огромным, что и целому миру не вместить!
А коли так, разве может оно уместиться в одном ее сердце?
В эту, видать, пору тот самый дьявол, которого каждый плазгазчанин поминал после недобрым словом, взялся откуда-то на Добричкиной свадьбе. Что, мол, за свадьба такая? Невиданная, неслыханная, через всякие прошедшая преисподние и вдруг счастьем завершится. Как ему было стерпеть?
Вот тут-то он и порешил приделать к свадьбе такой конец, какой только нечистому и под силу, — в тот самый миг, в который мира целого не хватало, чтоб вместить Добричкино счастье, где уж с ним справиться бедному ее сердцу. Видно, так оно и было. Это уж после плазгазчане на дьявола принялись сваливать, он, дескать, тут руку приложил; ведь не мог же такое придумать какой-нибудь добрый человек, да болгарин, который про Добричку знал, а так — кто ж теперь в Плазгазе в дьявола верит?
Как бы то ни было, в коварный тот миг Добричка, все еще с поднятыми кверху руками, сделала шаг к Велико, потом вдруг остановилась, словно о чем-то задумавшись, опустила левую руку и к сердцу ее приложила; это, может, знаком каким-то было, только каким? А из глаз ее, точно лучи с двух далеких-далеких звезд, то вылетали, то гасли слова какие-то и не могли сказаться иначе, они были как подавленная мольба, как протянутые детские руки: к спасению ли от незнаемой гибели они тянулись или хотели обнять Велико, что стоял там, за столом, и смущенный, и ободренный, но и словно бы ножом каким-то ударенный, и нож тот все глубже забивался ему в грудь?
Все еще держа руку на сердце, Добричка прошептала:
— Велико, я…
