— Девять лет я был директором текстильной фабрики — со дня ее национализации и до пятьдесят шестого года. Я знаю такие факты, которые обязательно должны быть зафиксированы. Никто другой этого не знает. Хотите, почитаю? Хоть самое начало. — Он выхватил очки из верхнего кармана куртки и, торопясь, прихрамывая, заковылял к столу.
Я собиралась уходить, у меня были еще посещения, но я положила сумку на стол и сказала:
— Очень интересно.
Хозяин текстильной фабрики понятия не имел, зачем они пришли. Сейф за его спиной был открыт, и связка ключей в кожаном футляре торчала в замочной скважине… Далее следовала опись фабричного инвентаря. Далее — рассказ о том, как он, первый народный директор Георгий Бачевски, приказал замазать масляной краской фамилию прежнего владельца на воротах фабрики, как составил свой первый план и провел первое совещание с мастерами.
— Тут я приложил текст доклада, который я им зачитал. — Старик прервал чтение, и очки его блеснули в ярком свете настольной лампы. — Все мои отчеты вот здесь, в отдельной папке. С документацией надо обращаться бережно.
— Ну и как уходил хозяин? Сказал что-нибудь?
— Кажется, ничего… Он был бледный и не мог сказать ни слова. Ушел и снова вернулся. На улице был дождь, такой же, как и сейчас. Хозяин вернулся, чтобы взять свой пиджак. Я не дал, и он ушел в рубашке. Полная национализация имеет свои законы!
Дальше снова шла вереница цифр, иные из них бывший директор произносил с особой торжественностью. Я рассеянно слушала и рассматривала фотографии на книжной полке. Их было четыре, в одинаковых рамках с алюминиевыми уголками. Мальчик и девочка у белого автомобиля с раскрытыми дверцами. Вероятно, венгерский Дьёрдь и его сестричка. Молодая женщина в свитере. Старая женщина с грустной улыбкой. Портрет летчика.
— Смотрите фотографии? — спросил старик.
Я кивнула.
Он отложил рукопись, вздохнул и поднялся. Воспользовавшись паузой, я попрощалась.
Дождь все лил. Я остановилась у колонн из русенского камня и взглянула на часы. Было уже поздно, у меня осталось время только для одного пациента.
Старушка читала. Я видела ее склоненную седую голову, пока пересекала темный, сырой двор. Очевидно, она начала читать еще при дневном свете, потом зажгла лампу и продолжала читать, забыв опустить шторы.
В маленькой комнате меня сразу охватило тепло — топилась мазутная печка. Повсюду были пестрые занавесочки — над кроватью и на кровати, на дверцах буфета вместо стекол, над вешалкой в углу. Сначала они раздражали, но лишь только взгляд привыкал к ним, становилось ясно, что они придают комнате какую-то бодрую ситцевую веселость. Не покидало ощущение, что, куда бы ты ни протянул руку, всюду пальцы встретят нечто чистое, мягкое, уютное.
Старушка засуетилась около меня, она была небольшого росточка и довольно полная, но двигалась бесшумно. Я и оглянуться не успела, как она сняла с меня плащ и повесила его куда-то за занавески.
— Целый день вас жду. Целый день!
Голос у нее был радостный — она не упрекала меня за долгое ожидание — и чересчур громкий, как у людей, начавших терять слух.
— Ну хоть книга-то у вас была интересная? — шутливо спросила я.
Старушка нахмурилась:
— Книга? Какая книга?
— Я видела в окно, вы читали.
— Ничего я не читала. Вам показалось.
Она рассердилась, ее пухлые щеки пылали, как у ребенка. Подойдя к буфету, она с шумом отдернула занавеску.
— Очевидно, мне показалось, — миролюбиво проговорила я.
Раскрыв ее карточку, я начала читать — нужно было обдумать, как дальше разговаривать со вспыльчивой старушкой.
«Предрасположенность к болезни Паркинсона, частичная потеря слуха, — писал доктор Шойлеков. — Подлежит срочному обследованию и медикаментозному лечению…»
— Малиновое или айвовое? — вдруг, словно она и не сердилась, добродушно прокричала старушка.
— Малиновое, — с облегчением сказала я. — Уже больше двадцати пяти лет я не пробовала малинового…
— А ты что, такая старая? — бесцеремонно удивилась она. — Когда я тебя увидела, то подумала: не больше тридцати!
— Побольше.
— А ты замужем?
На этот вопрос у меня был давно заготовленный ответ:
— Нет. Не хватило времени из-за ночных дежурств.
Она не приняла шутку. Старые женщины обычно не шутят на такие темы.
— До двадцати трех девушка должна выйти замуж, — произнесла она строго. — Где ж была твоя мама, что ж тебя упустила?
— Я ее не помню, — тихо сказала я. — Она умерла, когда мне было три года.
Я действительно ее не помню. Раньше мне казалось, что я не совсем забыла ее, но сейчас, когда я пытаюсь вызвать в памяти ее лицо, я вижу странный портрет, составленный из черт десятков чужих женщин, воспитательниц детских домов. Первые годы отец навещал меня по воскресеньям, потом стал приходить все реже. Он работал где-то в Родопах и не мог забирать меня домой даже на каникулы. В то лето, когда я закончила восьмой класс и Дом подарил мне часы «Луч», в коротком, полном ошибок письме отец сообщил мне, что женился.
