— Храни тебя господь, — громко сказала старушка. — Садись.
Руки у нее сильно тряслись, и ложечка без конца стучала о стеклянную розетку. Если не смотреть в ту сторону, этот звон мог показаться веселым. Я сидела, опустив глаза. Было бесконечно тягостно смотреть, как она старается, зачерпнуть красноватое тягучее варенье.
— Не прячь глаз! — наконец не выдержала старушка. — Это у меня от шитья. И ваш доктор, и другие доктора говорят: иди на прием, лечиться надо. А для чего мне ходить на прием, когда я и без них знаю: тридцать лет иголку в руках держала! А сколько наперстков продырявила!
— У портних бывает такое изменение в мышцах, — сказала я.
— Я не портниха, — ответила старушка, высоко подняв белесые брови. — Я была шляпницей! — Она кое-как собрала с розетки остатки варенья и вдруг рассмеялась: — Шляпницей-то я была, но, сказать тебе правду, за тридцать лет ни одной шляпы не сшила. Пуговицы только и пришивала. Такие кепки, ты ведь знаешь, которые из шести клиньев. Как бы мода ни менялась, они остаются. Клинья сшиваются, прикрепляется козырек — и вроде бы кепка готова. Но нет, не готова, покуда сверху не пришита пуговица! Вот эти пуговицы я и пришивала. На машине нельзя, потому как швы от шести клиньев, один на другом — толсто получается. Если пуговицу криво пришить, вся кепка сидит криво. Ну и вот, тридцать лет в шляпной кооперативной мастерской эти пуговицы пришивала я. — Она замолчала, и ее черные, глубоко сидящие глаза гордо блеснули.
После варенья мне хотелось пить, но я не смела попросить воды. Я представила, как будет трястись чашка, как вода будет расплескиваться по ее рукам…
— Чего ты молчишь? — спросила старушка. — Я для того тебя ждала, чтоб мы сели, потолковали. Гости ко мне не приходят. Стоит человеку состариться — сначала гости его покидают, а после и сон. Да, так мы о пуговицах говорили. Сначала я не соглашалась, упиралась. Говорю мастеру: переводи меня, а то сама уйду. Но однажды, не знаю уж как, пропустила пять кепок без пуговиц. Для Ямбола был заказ, и из Ямбола вернули их, все пять. Ну было мне! Даже собрание провели, тогда много проводили всяких собраний. Одна была подкладочница, Лефтера по имени — ну, я о ней тебе как-нибудь особо расскажу, — десять минут меня словно на вертеле вертела. Говори, Лефтера, думала я про себя, говори, Лефтера, это ты все от злобы своей. Только не знаешь ты, какими важными оказались эти пуговицы… Поняла?
Я не сразу сообразила, что вопрос относится ко мне.
— Ты поняла, я спрашиваю? — повторила старушка.
— Да, конечно, — быстро подтвердила я. — А руки мы вылечим. Завтра мы пойдем к врачу… — Я презираю это множественное число, употребляемое медиками, но и сама его иногда употребляю. — Завтра мы сходим к врачу, потом пройдем обследование.
— А, нет! — резко возразила старушка. — По врачам не хожу и лекарства не принимаю. У меня это не болезнь. Приходи просто так — посидим, поболтаем. Утром я даже уборщице сказала: можешь каждый раз не подметать, мне лишь бы кто-нибудь молодой просто хоть зашел в дом… Давай я тебе еще положу варенья.
Она засуетилась, задела занавеску у вешалки, и там, среди темной одежды, я увидела запихнутую в спешке книгу…
На следующий день я пошла сначала к адвокату, хотя его имя было лишь пятым в списке. Открыл мне невысокий старичок в накинутом на плечи черном пальто. Я где-то видела эти неспокойные глаза и эту торчащую бородку. Вспомнила: года два тому назад он почти ежедневно являлся в поликлинику. Сидя в очереди, он вертел в руках свою фетровую шляпу и все время ногтем поправлял на ней ленту. Не знаю, болел ли он одновременно всеми болезнями, но я видела его перед всеми кабинетами. Потом он исчез. Мужчины его возраста часто так исчезают…
— Со́ли, милая моя, со́ли. Вы не представляете, что́ я пережил, пока шел вам открывать. — Все еще тяжело дыша, он грузно опустился в кресло и скрестил руки на груди. — Вам не трудно дать мне таблетку анальгина? В тумбочке у кровати.
Тумбочка была похожа на аптеку во время переучета.
— Вы все это пьете? — искренне изумилась я.
— Пью, сестричка, пью. — В смиренном тоне его слышались наигранные трагические нотки. — Кому нужен старик? Приходится самому о себе беспокоиться.
Я никогда первая не спрашивала их о детях. Уж если они обращаются в нашу службу, это так или иначе все объясняет.
Старик проглотил таблетку, не запивая водой, и с довольным видом потер свою круглую плешивую голову.
— Я думаю, это от сырости, — сказала я, приготавливая аппарат для измерения давления. — Как только перестанут дожди, боли ваши утихнут.
— Хорошо бы. В конце месяца у меня два судебных дела.
— Да, я знаю, вы адвокат, — кивнула я, нарочно употребив настоящее время, чтобы сделать ему приятное.
— Адвокат, но бывший! — Он поднял палец. — Сейчас я только истец, очень опасный истец — потому что знаю законы.
Он хихикнул, словно закашлял. Уже вставляя в уши концы стетоскопа, я услышала:
— Сужусь вот со своими сыновьями об увеличении алиментов.
