Впустив меня, старушка забегала, достала из-за занавески айву в мокрой белой тарелке и села напротив — приготовилась смотреть, как я ем. Она говорила не переставая: о том, что ждет меня с обеда, а утром почтальон по ошибке опустил ей в почтовый ящик чужое письмо, она чуть было его не открыла — думала, от сына, потому что ночью видела во сне мужа, а видеть во сне покойного — значит гости к тебе на порог или по крайней мере письмо.
— Мой сын — журналист в Софии. — Она всякий раз напоминала мне об этом. — В позапрошлом году приезжал сюда, лекцию читал в кинотеатре имени Левского. Может, ты слышала?
Я не слышала, но кивнула.
— Говорит: мама, продай дом и переезжай к нам. — Она искоса взглянула на меня: верю ли я?
— Дом у вас сразу купят. Кто же не хочет жить в центре?
Красная подушка была рядом с моим локтем. Я могла случайно сдвинуть ее, но ведь это было бы нечестно. Мы, молодые, бережем свои тайны. Мы считаем, что имеем на это право. Тогда почему же тайны стариков раздражают нас или кажутся нам смешными?
— Ты сегодня как будто расстроенная? — спросила старушка. — Я тебе что скажу: выходи-ка ты замуж. Когда человек замужем, у него хоть есть с кем разделить неприятности. Мы вот с мужем прожили вместе только три года…
Воспоминания ее были бесконечны. Слушая ее, я постепенно тупела и к концу старалась только не пропустить момента, когда надо поддакнуть или удивленно пожать плечами. Я думала о книге. Может быть, это Библия, и старушка прячет ее от меня, чтобы не повредить карьере сына-журналиста? Едва ли. В ее рассказах частенько встречались слова, которых ни одна религиозная старушка не сказала бы не перекрестясь.
Кто-то постучал в окно, позвал ее. Она накинула пальто и вышла. Презирая себя всей душой, а все-таки протянула руку к подушке и быстро ее приподняла.
Это были сказки братьев Гримм…
У бывшего директора текстильной фабрики я застала двух пожилых мужчин. Гости поднялись сразу же, как только я пришла. Прощаясь, оба поклонились, и в поклонах этих было что-то неестественное, какая-то наигранность. Особенно не понравился мне тот, что пониже.
— Это мой бывший главный бухгалтер, — объяснил Бачевски. — Я сменил четырех главных бухгалтеров, пока наконец нашел его. Такие работники сейчас редкость. Поверите ли, прежде чем выписать новые карандаши для отдела, он требовал возвратить старые, исписанные! Никто его не любил. Никто, кроме меня. Он работал, как требовалось работать. А второй — мой бывший главный инженер. Когда шло освоение новой продукции, мы с ним и домой не уходили — оставались ночевать на фабрике.
Бесполезно противиться воспоминаниям. Пройдут годы, и вот в какой-нибудь дождливый вечер, такой же, как сейчас, и я, наверное, скажу кому-то: «Такие медсестры сейчас редкость…»
— Мы провели с ними очень полезный разговор, — продолжал бывший директор. — Уточнили важные факты. В январе — пятидесятилетний юбилей фабрики, к тому времени моя книга должна быть готова, чего бы это мне ни стоило. Я банкеты и тосты не люблю. Передам им один экземпляр рукописи. Думаю, они будут довольны. Не каждый бывший директор может сделать родному предприятию такой подарок, верно?
— Безусловно, — подтвердила я.
Он замолчал, нервно перебрасывая очки из ладони в ладонь.
— Вам не режет слух это слово — «бывший»? Бывший… бывшие… У стариков все бывшее, настоящее — только их болезни.
На улице снова пошел дождь. По жестяному козырьку над окном звонко барабанили капли.
— Вы поможете мне достать путевку в санаторий? — вдруг спросил бывший директор. — Все равно куда — место не имеет значения. Только время. Двадцатого декабря я не хочу быть дома… — Он медленно надел очки и продолжал говорить, а губы его при этом были почти неподвижны. — Двадцатого декабря сын погиб. Уже восемь лет подряд в этот самый день к нам приходит
— Конечно, — сказала я. — Зимой путевки в санаторий достать легче.
— А сейчас есть у вас время? Я бы вам прочел, что еще успел написать.
Марко Паскалев заболел. Еще накануне вечером он, бодрый, возбужденный, сновал по комнате и, рассекая ладонью воздух, рассказывал мне, что возбудил иск против своих соседей за обиду и клевету, а утром промок под дождем — бегал узнавать, как обстоят дела с обжалованием иска против сыновей.
Я нашла его в кардиологическом отделении городской больницы.
— Острая сердечная недостаточность плюс начало бронхита, — сказала медсестра, провожая меня к его кровати. — Привезли с легким медикаментозным шоком. Сейчас все занимаются самолечением, а мы должны исправлять их ошибки!
