Старик лежал неподвижно, с закрытыми глазами. Только ворот зеленой больничной пижамы легонько поднимался и опускался на его груди.
— Вы ему кто? — спросил мужчина с соседней кровати. — Ночью он несколько раз звал сестру. Но для брата вашего он, кажется, слишком стар. Вы его дочь?
Сестры у него не было, это я знала точно. Он звал меня.
Я нагнулась к нему, коснулась седой пряди у него над ухом. Впервые в жизни я гладила волосы старика. Он с усилием открыл глаза, его мутный взгляд бессмысленно скользил по моему лицу. Он меня не узнал.
— Верно, догоняет долгий сон, — пошутил мужчина на соседней кровати.
Почему именно в больнице люди все время пытаются шутить? И почему именно в больнице шутки их выглядят такими глупыми — более глупыми, чем где бы то ни было?..
Логофетовы пригласили меня на ужин.
Он был в белой рубашке и галстуке в горошек, она — в черном платье, с пуговицами не спереди, а сзади, плотной змейкой сбегавшими от шеи до поясницы.
Еще в прихожей пахло голубцами.
— Голубцы из виноградных листьев, — объяснил старик, помогая мне снять пальто, — мое любимое блюдо. Тини их готовит чудесно. Это было первое блюдо, которое она мне приготовила когда-то.
— И не передать, какие муки я терплю из-за этих голубцов, — нервно зашептала его жена, когда я вошла в кухню, чтобы помочь ей накрыть на стол. — Где сейчас найти виноградные листья — и чтоб были молодые, и чтоб не опрысканные купоросом. Всю весну хожу по округе и если увижу где во дворе виноград — стыдно, не стыдно, — захожу и прошу. Мало того, что я им лозу пообломаю, а ведь клянчу еще и лестницу. Вот упаду когда-нибудь и расшибусь!..
Я представила себе, как она — маленькая, взлохмаченная — лезет, дрожа, на верхушку лестницы, и именно в тот момент, когда ей хочется покрепче схватиться за верхнюю перекладину, вынуждена ее отпустить, чтоб дотянуться до виноградного листа.
— Не смейтесь, — сказала старушка обиженно. — Два метра — не такая уж маленькая высота… Потом надо еще приготовить рассол, уложить листья… Ну что поделаешь, если он так любит голубцы! А рис — ведь я чуть не слепну, пока его перебираю!..
За ужином они пили смородиновый сок, для меня же купили гамзу. Логофетов напрасно пытался открыть бутылку — пыхтел, потихоньку ругал глубоко загнанную пробку и наконец, красный от бесплодных усилий, смущенно передал мне штопор.
Вино меня согрело. Вообще-то я пью редко, но уже заметила, что от вина становлюсь болтливой. Так случилось и сейчас. Я стала рассказывать о спичечных замках бывшего банковского кассира. Они внимательно слушали, бесшумно опустив ножи и вилки.
— Я его знаю, — проговорил Логофетов, вытирая губы уголком салфетки. — Он всегда работал стоя, чтобы быстрее обслужить клиентов.
— Ты что, так часто ходил в банк? — съязвила Логофетова.
Он не обиделся. Только взглянул на меня и, как бы извиняясь, пожал плечами: мол, не обращайте внимания на остроты моей Тини.
Они стали просить, чтобы я рассказала о других стариках, к которым хожу. Я, конечно, опускала подробности — как и подобает медицинской сестре. Логофетовы слушали меня, опустив головы, изредка посматривая друг на друга. Я знала, о чем они сейчас думали: они сравнивали свою старость — с другой, свои болезни — с болезнями других, искали сходство, но больше все-таки разницу, которая могла бы дать им силы. Разница была только в одном, и они это поняли. Наверное, они уже не раз неосознанно ощущали это, но, может быть, только после моих рассказов о стольких чужих одиночествах впервые так глубоко осознали, что в наступающей старости их — двое… И что этой разницы, такой огромной и одновременно такой хрупкой, через неделю или через год может уже и не существовать. Они это доняли…
— Можно мне выпить вина, Тини? — тихо спросил Логофетов.
Она взяла рюмку искривленными артритом пальцами, налила половину и молча поставила перед ним.
За панельной стеной у соседей зазвонил телефон, проскрипел паркет и сердитый мужской голос нервно объяснил кому-то, что Нели нет дома.
— Кто самый старый из всех, к кому вы ходите? — спросил Логофетов.
— Адвокат.
Оказалось, оба знали Марко Паскалева.
— Он был очень удачлив в делах о наследстве, — сказал Логофетов. — За весь сорок второй год он проиграл одно-единственное дело. И то из-за меня. — Старик засмеялся, — Надо было измерить одно поле, а геодезиста мобилизовали, и Паскалев, хочешь не хочешь, позвал меня. Вечером, перед тем как поехать в деревню, он вдруг ко мне является. Предлагает мне… Сколько он предложил мне, Тини?
— Семьсот пятьдесят, — равнодушно ответила жена.
— Да, семьсот пятьдесят плюс оплата, если я обмерю поле в сто пятьдесят декаров и запишу, как будто в нем сто двадцать. Я сказал ему: господин Паскалев, не могу я подтвердить то, что противоречит моему теодолиту. Он подумал, что я набиваю цену, и еще сколько-то мне обещал. Сколько, Тини?
— Еще пятьсот.
— Я точно обмерил поле. В нем было сто пятьдесят два декара и три ара. Тот мошенник проиграл дело и перестал со мной здороваться.
Глаза Логофетова сияли.
