Пожалуй, я не ошибся, выбрав самолет. И хорошо, что сразу взял обратный билет, так меня лимитирует время: через пять дней я должен вернуться. Комиссия успеет проверить мои расчеты, даст заключение, и я свободен. Да, правильно я сделал, что сегодня утром позвонил на факультет и назначил экзамен заочникам на следующий день после своего возвращения. Этих пяти дней хватит, чтобы разобраться, смогу ли я чем-нибудь помочь Лили, но в любом случае между нами ничего больше быть не может.
Двигатели уже прогреты, гул их стал ровным, время от времени самолет, сдерживаемый мощными тормозами, вздрагивает, как взнузданный дикий жеребец, увидевший перед собой ровное поле. Вспыхивает табло, и одновременно с появлением на нем строчек, запрещающих курить и расстегивать ремни, раздается голос стюардессы, которая от имени командира корабля приветствует пассажиров, объявляет маршрут, высоту, время полета от Софии до Варны, в конце благодарит за внимание и потом все это снова старательно выговаривает на русском, немецком, английском. Голос ее смолкает, но строчки предупреждений продолжают светиться, самолет наконец трогается, медленно подтягивается к началу взлетной полосы, разворачивается на сто восемьдесят градусов, останавливается. Двигатели начинают работать в полную силу, огромный самолет теперь еще больше похож на взнузданного дикого жеребца. Мощная, ровная вибрация создает ощущение огромной скрытой силы, но вместе с тем взвинчивает нервное напряжение. Самолет резко трогается с места. За считанные секунды он набирает скорость гоночного автомобиля. Пытаюсь оценить через иллюминатор, с какой быстротой летят в обратном направлении бетонная взлетная полоса, окаймляющее ее травяное поле, прожекторы на нем. Мои обычные восемьдесят километров кажутся по сравнению с ней черепашьими. Скорость, с какой мы несемся (примерно двести пятьдесят километров в час), действует опьяняюще — естественная реакция человеческого организма, самой природой осужденного на замедленное движение. В момент отрыва от земли ощущение ускорения исчезает, остается лишь чуточку страха при наборе высоты.
Ощущения человека, видимо, различны в зависимости от того, на твердой он земле или в воздухе… Мысль невольно переключается на тех шестерых. Что испытали они, когда летели с тридцатиметровой высоты в пропасть? Может быть, кто-то из них умер в первый же момент… они были счастливее других — тех, кто пережил весь неописуемый ужас тридцатиметрового ускоряющегося падения. Хотя, конечно, вряд ли кто из них думал об ускорении, о своих ощущениях и чем-то подобном. Летели в животном страхе, оцепенении, не живые и не мертвые тела, биологически еще функционирующие, но уже наверняка лишенные какого бы то ни было рассудка. Может быть, у кого-то из них в эти секунды поседели волосы, но он так и не узнал, что умирает стариком. Да, как говорится, две большие разницы — лететь от земли или к земле… Какой-нибудь остряк был бы рад открыть и первым обыграть эту тему.
Следовательно, я в данный момент пока еще принадлежу к счастливчикам, летящим от земли и имеющим возможность рассуждать о подобных вещах. Пока еще… Как человек с точным техническим мышлением, я не исключаю возможности обратного варианта, о котором думал обычно совершенно трезво и даже равнодушно, примирившись с очевидной истиной — техника берет и не может не брать с нас дань. Одним из этих шести мог бы оказаться я… Вероятно, я умер бы в первый же момент или поседел бы за эти несколько секунд, а может, летел бы, как все, оцепенев в животном страхе. И если сейчас в удобном кресле лайнера мне явно не по себе, то, конечно, только потому, что впервые я думаю обо всем этом не отвлеченно и не равнодушно.
Земля через иллюминатор кажется уже далекой, но мы все еще набираем высоту.
А если все же в моих расчетах есть ошибка?
Решительно отбрасываю эту мысль, но кресло от этого не становится удобнее. Вдруг вспыхивает досада на женщин: на Лили — она заставила меня отступить от одного из моих основных принципов, на стюардессу с ее любезностью по долгу службы, с ее умением заставить человека почувствовать себя виноватым. Потом — досада на самого себя. Во-первых, в истории с Лили мне винить некого. Во-вторых, раздражение против стюардессы — чувство, присущее пенсионерам… из разряда вечно брюзжащих. Воистину брюзжащий пенсионер! Со вчерашнего дня повторяю одно и то же, иногда даже вслух: важно, чтобы человек выполнял свои служебные обязанности точно в соответствии с долгом и совестью. Но в конце концов, у меня есть на это право! К черту стюардессу! Пусть как хочет, так и выполняет свои обязанности, я могу обойтись и без ее информации, конфет, солети. Но Лили? Как, в чем она ошиблась? Уму непостижимо. Единственное, что могу предположить, — какой-то недосмотр, фатальное упущение при установке одной из опор. Ведь первое, что привлекло к ней при знакомстве, там, на высоте тридцати метров, — она показала себя специалистом высокой квалификации.
Представлял нас друг другу Генов, главный инженер управления.
