Она прямо так и назвала его: «товарищ Паскалев». Он, естественно, удивился, потом спросил, где можно найти заведующего отделением, и побежал. Вскоре заведующий вызвал ее и попросил принести одежду старика, потому что его выписывают. Когда она принесла одежду, сын Паскалева вошел в палату и приблизился к отцу. Адвокат на секунду открыл глаза и снова притворился спящим. Его окликали, трясли за плечо, но он не шевелился. Тогда сын нагнулся и зашептал ему что-то на ухо. К сожалению, она не слышала, что он ему говорил, но заметила, как из зажмуренного глаза по лицу Паскалева покатилась слезинка. Протекла вот тут — она показала на свою щеку — и упала на воротник пижамы. Сын переодел Паскалева, как маленького ребенка, и повел. Она пошла проводить их вниз. У подъезда действительно стояла машина — пловдивское такси.
— Но как похожи! Только один старый, другой — молодой, а так и разницы никакой нет.
— Едва ли, — тихо проговорила я, но она меня не слышала.
Я оставила ей три гвоздики и попрощалась.
Учительница выставила открытки за стеклом буфета: две очень красочные и две поскромнее, попроще.
— Когда-то я получала много открыток, — грустно улыбнулась она, заметив мой взгляд. — По двадцать — тридцать к каждому Новому году. На последнем уроке немецкого ученики всегда записывали мой адрес. Потом некоторые, наверное, его теряли, а может, случайно выбрасывали вместе с тетрадками. Ничего странного… Меня удивляет другое: из каждого выпуска первыми переставали писать отличники, те, которые уезжали учиться в Софию. Замолкали и другие, конечно, но много позднее, и их молчание так меня не обижало. Иногда я думаю… — Она спрятала руки под платок, зябко поежилась. — Я думаю, что учитель до тех пор не узнает своих учеников, пока не состарится и пока не придет время ждать от них новогодних открыток… Сейчас мне пишут только эти четверо: две девочки, вышедшие замуж в Пловдиве, и один мальчик, он сейчас работает техником на родомирском заводе, а четвертого я вообще не могу вспомнить… Может быть, сидел где-то на задней парте, далеко от меня, и я забыла его лицо. Он пишет мне уже пятнадцать лет, а может, больше, но ведь тогда я получала так много открыток и на его открытку не обращала внимания. Он ни разу не указал своего обратного адреса, иначе я бы ему ответила.
Она замолчала, и стало слышно, как в старой раме портрета скребется жук-древоточец.
— Не оставайтесь одна, — вдруг сказала учительница. — У вас еще есть время, не оставайтесь одна. Мне давно хотелось поговорить с вами об этом, и вот решилась. Я любила детей, и так, что иногда забывала, что они мне чужие. Болела с ними, волновалась перед выпускными экзаменами, очень переживала, если они не поступали… Наверное, и вы так же волнуетесь о своих больных. А здоровые обращаются к вам? На Новый год вы были одна, верно? Я очень поздно поняла это: чужим несчастьем ты еще можешь проникнуться, чтобы помочь человеку, но чужим счастьем — почти никогда. Профессия — это еще не все в человеческой жизни, поверьте мне. Если бы это было так — природа очень разумна, и в сутках было бы всего восемь часов, а не двадцать четыре… Не оставайтесь одна! — глядя мне прямо в глаза, снова повторила она.
Эти слова она, очевидно, приготовила для меня, когда, глядя в темноту долгими ночами, вспоминала свою собственную жизнь. Эти слова не могли меня обидеть или озлобить, как обижали язвительные советы моих ровесниц, медсестер из поликлиники.
Прежде чем уйти, я сказала ей, что, наверное, это мое последнее посещение и что в конце месяца нашу службу могут закрыть.
Я заходила к ней еще несколько раз. В последний вечер она попросила меня слепить маленькую снежную бабу и поставить ее снаружи на оконный карниз, чтобы она могла на нее смотреть.
Бывший кассир обзавелся собакой. Встретил он меня на пороге — раскрасневшийся, с засученными рукавами и в очках, поднятых на лоб, а рядом с ним сидел щенок, навострив уши, словно приготовившись к игре.
— Извините, что я не подаю вам руки, — старик показал мне засаленные пальцы. — Я как раз режу колбасу Персёнку.
Услыхав свое имя, щенок залаял и прижался к его йогам.
— Очень умный пес, — довольно проговорил, старик. — Сразу запомнил свою кличку. И ко мне привязался сразу.
Желто-черный щенок — конечно, непородистый — смотрел в лицо своему хозяину преданным взглядом.
— Он пришел сам, — продолжал рассказывать старик. — Рано утром в первый день нового года. Слышу, кто-то скребется под дверью. Я подумал, это колядовать пришли — маленькие попрошайки, не люблю я их и гоню. Потом слышу — снова кто-то скребется. Наконец я открыл и вижу — щенок! Сейчас он выкупанный, а тогда был весь в саже, а на лапах — ледышки. Еле отогрел его. Персёнк! — Щенок подпрыгнул и лизнул ему руку. — Запомнил свое место — как захочет спать, свернется в ящике и похрапывает себе. В еде не капризничает, но больше всего любит колбасу.
Я спросила, почему он назвал щенка Персёнком. Он снял очки, повздыхал и тихо сказал:
— Когда я учился на первом курсе, летом мы с однокурсницей ездили в Персёнк…
