Но тут Донка начала мне завидовать, а так как ее попытки зазвать его к себе в мое отсутствие успехом не увенчались, то однажды вечером, когда он остался у меня, она взяла да и позвонила его жене. Та примчалась, переполошила весь этаж, он выскочил и так стал избивать ее, что, если бы не мы с Донкой да еще два студента (чьи-то гости), он бы, наверное, ее убил. Никогда не видела человека, рассвирепевшего до такой степени. Его кулачищи били безжалостно, а ругательства, самые невообразимые, прямо-таки извергались из него. Только ночной холод привел его в себя — мне удалось вывести его на улицу. После этого мы перестали встречаться, хотя он подал заявление о разводе и уверял, что мы поженимся сразу же, как только будет закончено дело в суде.
Конечно, его жена сама во всем виновата, и все же, стоило мне представить его в тогдашнем состоянии, начинала пробирать дрожь. К себе я его больше не пускала. Мы встречались еще два раза в городе, пили кофе, он уговаривал меня, даже заплакал, но эта любовь была обречена. Я уверена, что никакой другой мужчина не любил меня так, как он, может быть, поэтому мне долго еще было приятно надевать подаренное им. Трикотажное платье с Кипра — тоже подарок Вылчана. Я надеваю его не часто, только тогда, когда хочу кому-то понравиться.
Мое приподнятое настроение в тот вечер объяснялось, конечно, не платьем и вишневыми туфлями. Я чувствовала себя легко, возбужденно, голова кружилась, будто у школьницы, получившей первую записочку от того, кто втайне нравится. Встреча, которой я ждала столько лет, которую тысячу раз представляла себе в самых разных вариантах, наконец состоялась. И какая чудесная встреча! Как он сказал? «Я восхищен вами!» Или что-то в этом роде… О таком я даже и мечтать не смела. От первого рабочего дня до этого утра мысли о встрече с ним были моей опорой, они поддерживали веру в будущее. У каждого есть что-то, что помогает не терять надежду, вносит в жизнь смысл, искупает все страдания и может даже изменить судьбу. И вот я этой встречи дождалась! Не знаю, чего я хотела от нее, я ее просто ждала. Еще полтора года назад я представляла ее себе так: я — исполнитель на каком-то очень сложном его объекте, возникает неодолимое препятствие, но я справляюсь с делом, придумав что-то совершенно новое. Его репутация спасена, он приходит ко мне, пожимает руку и говорит: «Благодарю вас, инженер Донева, вы прекрасный специалист, хотелось бы, чтобы впредь вы работали только на моих объектах, только на вас я могу во всем положиться». На этом грезы прерывались, становилось так хорошо, что не было сил выдумывать дальше, а иногда просто потому, что нужно было приниматься за работу: подписывать документы, отдавать распоряжения, без конца звонить по телефону, «выбивая» цемент, бетон, машины; или, правда в редких случаях, даже целовать, но не его, а другого, реального мужчину.
Когда же работа на его объекте стала явью, реальностью, я вмиг как бы протрезвела. А если провалюсь? Устроит всем нагоняй: нашли кому поручить мой самый трудный объект! Уберите ее отсюда сейчас же и поставьте солидного человека, которому можно доверять, инженера с опытом! И так далее. Тогда мне ничего не останется, как подняться на мост и убраться самой — головой вниз…
Шесть месяцев до начала строительства я не вылезала из библиотек. Прочла все, что можно было найти в Варне по строительству мостов, два месяца занималась в Народной библиотеке и в читальном зале Дома техники в Софии, под видом заочницы проникла в институтскую библиотеку и так подковалась по мостам, что хоть диссертацию защищай. Пока была в Софии, каждую неделю ходила на его лекции… Сижу позади всех, а сердце вот-вот выпрыгнет. Как-то пришло в голову — пойду к нему в приемные часы и скажу, что буду работать на строительстве его моста. Но не пошла. Смелости не хватило. Испугалась: а вдруг решит, что не подхожу? За прошедшие годы он не изменился. Высокий, широкоплечий, мягкие черты лица, шапка волос, как у Эйнштейна… Скорее похож на художника или композитора, чем на преподавателя института. Он обаятелен во всем, даже в манере одеваться — не броско, но элегантно, в духе современной моды. Большинство институтских преподавателей, по крайней мере в наше время, были внешне какими-то серыми, безликими. Однако вовсе не из-за отсутствия вкуса, сказал мне потом Николай, а с умыслом — чтобы слыть за серьезных научных работников.
