Было еще сравнительно рано, и мы заняли столик возле сцены. Ужин заказали сразу же — оба были страшно голодны. Принесли жаренное на углях мясо, невероятно вкусное, особенно в сочетании с сухим белым вином. Официант спросил, понравилось ли нам их фирменное блюдо. Мы похвалили. Показав авторучкой на соседний стол, за которым сидели немцы, он сказал, что те заказывают уже по третьей порции. «До третьей мы вряд ли дойдем, — усмехнулся Николай, — но часа через два принесите еще по одной». Я бы с удовольствием заказала вторую порцию тут же (мясо только еще больше разожгло аппетит), но показалось неудобным, и в качестве компенсации налегла на салаты.
Через двадцать минут после нашего прихода бар был уже полон и программа началась. Если бы знать, что номера будут такими шумными, сели бы подальше. К тому же они оказались и просто страшными. Танцоры были неутомимы. Одетые в лохматые шкуры, в огромных страшных масках, они кричали, как ненормальные, и сводили с ума бренчанием навешанных на них зеркалец и всевозможных медных колокольчиков. Гвоздем программы был момент, вероятно специально введенный режиссером: один из кукеров решает проявить симпатию к даме в зале — эта злая доля выпала мне. Когда бренчащее и ревущее чудище подскочило ко мне, я вскрикнула и инстинктивно бросилась Николаю на грудь. Раздался общий хохот. Эту цель и преследовал, конечно, режиссер. Немного успокоившись, я поклялась: если кто-то из них попытается повторить номер, плесну в маску стакан вина. Иностранцы наверняка примут мою выходку за часть представления, и тогда посмеюсь я. Но по крайней мере до одиннадцати, пока мы там были, кукеры к зрителям больше не подходили.
Программа утомила нас обоих. Решили уйти. Я принялась убеждать Николая, что участие проектирующей и исполнительской сторон должно быть равным, но он не позволял мне платить. В этой ситуации не растерялся официант. Пошутив: когда двое спорят — выигрывает третий, он забрал и мои и его деньги, отвесил нам низкий поклон и проводил до самого выхода.
В баре отеля «Спорт палас» мы еле нашли свободный столик. Метрдотель провел нас в самый глухой закуток, откуда программу почти не было видно, но зато и мы были защищены от любопытных взглядов. Впрочем, какое это имело значение? Честно говоря, имело — чувства мои были довольно противоречивы. С одной стороны, мне, как молодой дурочке, хотелось, чтобы весь мир знал, что я здесь с Николаем, что я счастлива, а с другой — над нашими отношениями тяготела какая-то условность, нечто вызывающее у меня чувство вины, что-то было все же не так, как хотелось бы. Может быть потому, что в наших отношениях присутствовала и деловая сторона? Или не была еще изжита во мне студенческая робость перед преподавателем, стеснительность, из-за которых я целый день путалась в «ты» и «вы»? Или просто-напросто проявлялась во мне типичная черта болгарок — чувствуем себя чуть ли не виноватыми за свои чувства и всегда боимся любопытных взглядов знакомых и незнакомых людей? Я обратила внимание на то, что стоит нам выйти из машины, как Николаем овладевает беспокойство, хотя он и старается не показывать его. Подумалось, не женат ли он, ведь сейчас многие не носят обручальных колец, но сама не знаю почему, я тотчас отогнала эту мысль. Самым подходящим объяснением казалось такое: боится, что увидит кто-нибудь из управления, знающий нас обоих, и это будет чудесным подарком сплетникам.
После второй рюмки виски я уже ни о чем не думала, полностью отдавшись во власть сладостного ощущения полноты жизни, с такой силой охватившего меня еще на пляже. Оркестр играет Гершвина, мою любимую пьесу «Американец в Париже», я с Николаем, все остальное — неважно. Не раз бывала я и на пляже, и в ресторанах, и в барах, но всегда или одна, или в компании не особенно приятной (в лучшем случае Вылчан или Стефан), и всегда было ощущение пустоты. Все чего-то недоставало… Всегда примешивалось чувство неполноты жизни, никчемности этих вечеров. Подлинно прекрасная жизнь обходила меня стороной, ускользала, оставляя мне лишь неясные предчувствия, боль неудовлетворенности, стремление к чему-то недостижимому, все время остающемуся для меня на кромке горизонта. И вдруг сотворилось чудо, я протянула руку и прикоснулась не к горизонту, а к вечности, бескрайности… Господи! Как это выразить словами? Новое чувство не поддавалось объяснению, несмотря на мою привычку «философствовать» по каждому поводу. Жизнь наполнилась упоительным волшебством.
Танцевали… Нет, прильнув друг к другу, как влюбленные юнцы, лишь чуточку покачивались в медленном ритме гершвиновского блюза, а когда Николай коснулся моих губ, меня подхватил испепеляющий смерч. Больше ничего не помню… Какая-то всепоглощающая боль, неистовство… Когда пришла в себя, увидела, что лежу в его комнате и рыдаю, опустошенная, обессиленная.
