На другой день я взяла отпуск на пять дней. Николай сказал в управлении, что возвращается в Софию и даже, обеспечивая себе алиби, спросил, не нужно ли кому из руководства ехать туда — он бы подвез за компанию. А в полдень машина неслась к Солнечному Берегу. Я уже знала, что он женат, что есть дочка семи лет. Знала от Генова. Подписывая мое заявление об отпуске, подкрепленное справкой о кризе почечной болезни, добытой Донкой в медицинском училище, он, продолжая разговор с Николаем, зашедшим попрощаться с ним и со мной, начал передавать наилучшие пожелания «прелестной супруге и милой первоклашке». По пути на Солнечный Берег Николай силился вспомнить, знакомил ли он когда-нибудь Генова со своей семьей, в «пожелании» же увидел умысел: очевидно, Генов, подозревая, что я рассказала Николаю о его визите ко мне, решил отомстить за свою неудачу таким образом. Пошучивая над всем этим, Николай чувствовал себя явно неудобно — ведь он скрыл, что женат. Неловко объяснил: боялся, мол, сразу потерять меня. Я в ответ с вызовом заявила, что его семейное положение меня не интересует, главное, что я его люблю. И честно пыталась сама себя убедить в этом.
На Солнечном Берегу мы устроились в отеле «Глобус». Николаю дали «люкс» со всеми удобствами, а мне — комнатушку, в которую я даже и не вошла, только заглянула с порога. Там едва помещалась односпальная койка, и все же мне было совестно, что в разгар курортного сезона, при нехватке мест, целая комната пустует. Николай же считал, что это не наша вина, что виноваты идиотские порядки, из-за которых люди, любящие друг друга, не могут остаться наедине. А коли никто не даст им номера в гостинице, особенно в том городе, где они живут постоянно, то они ищут место «под кустом», в общежитиях, у сводников с их комнатами сомнительной чистоты. В лучшем случае приятель даст ключи от квартиры часа на два.
Теперь, когда я уже знала, что он женат, стало понятным его беспокойство на людях. Поэтому мы ходили в ресторан и в бар только нашего отеля, где мы были, пожалуй, единственными болгарами. Я сама звала его на дикий пляж. С трудом, но находили все же уединенные уголки, где он был спокоен. Здесь мы бросались в объятия друг друга, не стыдясь солнца и моря. В такие моменты я напрочь забывала о «прелестной супруге и милой первоклашке» и вновь наполнялась тем счастьем и чувством полноты жизни, которые впервые ощутила в наш первый день на Золотых Песках.
Мы уже не путались в «ты» и «вы», между нами установилась гармония, которая до сих пор казалась мне невозможной в отношениях между людьми. Может быть, потому, что до него я не встречала такой непосредственной свежести чувства, а может быть, и встречала, но это были не его чувства. Однажды я рассказала ему о своих студенческих годах, как чертила подружкам курсовые только потому, что проверял их он, как ходила на его лекции до самого конца учебы, как потом семь лет мечтала работать на его объекте, а он, помрачнев, курил сигарету за сигаретой, вдавливая окурки в песок, совсем так, как наш провадийский дьячок совал когда-то в ларец с песком еще горящие свечи. За целый час не вымолвил ни слова. Много раз меня подмывало спросить его об отношениях с «прелестной супругой», но решила: захочет — сам расскажет. Уж коли заявила, что его семейная жизнь меня не интересует, так нужно держаться. Я поняла только, что он женился в тот год, когда я кончала институт.
Пять дней, проведенных с Николаем, вызвали во мне чувство, до того не знакомое или уже забытое — ощущение уюта, человеческой близости, защищенности, надежности. Да, именно надежности, исходившей из каждого его жеста, слова, взгляда. И я, закоренелая холостячка, ярко выраженная эгоистка, не выносившая присутствия большинства чердачных соседей, теперь испытывала наслаждение, слыша рядом на подушке его равномерное дыхание, гладя его рубашки, готовя еду для мужчины, которого я знала, в сущности, всего несколько десятков часов. Еще в Варне, когда он вошел в телефонную будку позвонить жене, мне потребовалось собрать всю силу воли, чтобы не расплакаться, чтобы внушить себе самой: его семья не имеет никакого отношения к нам двоим, никто не может претендовать на него как на личную собственность. Припомнились споры с разными женушками, считавшими мужей чуть ли не своим законным имуществом, и вдруг подумалось, что или они были правы, или я начинаю глупеть.
Пять дней прошли… Я не позволила Николаю везти меня в Варну. Сказала, что ему нет смысла делать такой крюк — больше двухсот километров, — да и дорога от Варны до Софии куда хуже, чем Подбалканское шоссе.
«Ракета» идет примерно час, и можно досыта нареветься в каком-нибудь закутке…
