У берега было суетно: шлепали колесами водные велосипеды с целующимися парочками, жарились на солнце, растянувшись ящерицами на надувных матрацах, «гларусы»[23], плавали компании и одиночки, но наконец мы остались одни. Совсем близко от нас прошел катер из Балчика, пассажиры стали махать нам, мы тоже помахали в ответ, и я по своей привычке стала размышлять об истоках этой традиции. Почему люди, безразлично идущие мимо тебя по улице, больше того, готовые обругать тебя за ничтожную неловкость, становятся прямо-таки любвеобильными, если видят тебя из окна поезда, экскурсионного автобуса или с палубы корабля? Всякий раз, наблюдая эту картину, я задавала себе вопрос: какое начало в основе этого приветствия — злое или доброе? Люди, плывущие на корабле, машут тебе из чувства превосходства или в силу подсознательного импульса близости и симпатии к человеку, находящемуся, подобно им, в особой, более или менее опасной обстановке? А может быть, люди в принципе добрее, чем кажутся обычно, и неординарная ситуация — они в движении и в следующий миг уже минуют вас, то есть им не грозит ни ваша насмешка, ни попытка злоупотребить их открытостью — позволяет им подать знак близости и симпатии… Можете вы представить себе злую тетку, самую что ни на есть сплетницу и интриганку в вашем квартале, стоящей у окна своей кухни и с улыбкой машущей рукой проходящим внизу людям? Невозможно, да? Подумаете, что она свихнулась. Но голову даю на отсечение — на катере из Балчика было по крайней мере с десяток таких тетушек, которые тем не менее приветствовали нас искренне.
Пересекли след от катера, заплыли еще дальше в море и совсем перестали разговаривать. Сначала я подумала, что это из-за волн, расходившихся в обе стороны от кильватера (Николай на правах яхтсмена «просветил» меня — так называется след от корабля). Плыть по ним труднее, можно наглотаться воды. Но он продолжал молчать и когда море успокоилось. Мои попытки поддерживать хотя бы элементарный разговор успеха не имели, он или отвечал односложно «да», «нет», или молча кивал. И тогда меня вдруг обожгла догадка: наверное, он устал, но неудобно сказать об этом. Конечно, устал, испугалась я. Ведь это я все время на море, а он, может быть, не плавал с прошлого года, к тому же курильщик, и хоть бегает кроссы по утрам, но дыхание, видно, на исходе. Мы проплыли три-четыре километра, а возвращаться к берегу куда труднее. Оглянулась — кругом ни души… Берег с лодками, тентами, спасательными вышками казался далеким и погрузившимся в воду. Николай заметил, что я посмотрела назад, и, видимо, почувствовав облегчение, сказал:
— Если плыть так дальше, то часа через два доплывем до горизонта.
— Это всегда было моей мечтой. Но к сожалению, горизонт — как все хорошее в жизни: кажется, что приближаешься к нему, а он все отодвигается и отодвигается… Знаешь, как говорят здешние лодочники: «совсем недалеко, всего от нас до горизонта».
— Да, с хорошим всегда так, — сказал он. — Может быть, и к лучшему. Достигнутый горизонт уже не горизонт, а пристань, сказал бы мой приятель, тот, что пишет рассказы.
Мы посмеялись, и я спросила как можно непринужденнее:
— Возвращаемся?
— Как хочешь, — с готовностью поддержал он мою инициативу.
Вот, подумала я, одно из маленьких удовольствий, остающихся на женскую долю: жертвовать своим честолюбием, спасая мужское.
По сути дела, спасла нас дежурная моторка, которая затарахтела за нами, как только бинокли спасателей потеряли нас из виду. Силы Николая явно кончались, да и доплыла ли б до берега я — неизвестно, потому что началась мертвая зыбь, державшая нас фактически на одном месте. Моторка пошла сначала в другую сторону, так как течение отнесло нас довольно далеко, сделала большой круг и наконец на обратном пути заметила нас: хорошо, что я начала махать обеими руками.
Николай протестовал, хотя и не очень категорично, почти в шутку, против возвращения на лодке и согласился после того, как спасатели выдвинули в качестве аргумента мертвую зыбь, о которой я ему не говорила, боясь испугать. Оберегая его честолюбие, я сделала вид, что не заметила, как ему помогли взобраться в лодку и как он растирает левую ногу… Даже представить страшно, что стало бы с нами, если бы не спасатели. Наверняка утонули бы. Он по крайней мере… Я думала об этом, сидя в лодке, и все чудесные слова о горизонте, о прекрасном в жизни казались глупостями. Важно одно: мы спасены, живы и здоровы. В конце концов, самое прекрасное в жизни — сама жизнь.
На берегу мы стали подшучивать над своим приключением, обвиняя, конечно, появившуюся так кстати для спасения нашего престижа мертвую зыбь. Курили (всегда удивляюсь, почему так приятно курить на пляже), играли в крепости, и Николай сбил все щепочки с моих песочных башен, а я у него только три.
