— Как почему? С другими инженерами разве поговоришь? Он, может, такой же крестьянин, как мы, и сигареты-то курит хуже, чем у нас, а идет, как индюк надутый. Я, мол, шишка, а вы как были пастушье, так и остались. Поучится несколько лет, сдаст экзамен по шпаргалке или с чьей помощью и уж чуть ли не бог… Нет, милок, и мы люди не хуже тебя, а в строительстве-то, может, и получше разбираемся. Что, у Кольо Фичето[25] высшее образование было?
— Высшее образование здесь ни при чем, — ответила я, — даже если бы такие люди не были инженерами, то все равно так же относились бы к тем, кто от них зависит.
— То-то и оно! Дашь власть дураку, потом хлопот не оберешься! — покачал он головой. — Я Филиппу сказал: учись на инженера, поможем. Будешь готовиться к экзаменам — норму за тебя выполним, ты головой работай. Но если потом нос начнешь воротить, то вот этими самыми руками дурь выбью.
— Филипп нос не задерет, он парень хороший, сразу видно.
— Не очень-то хороший… пока. Вам бы заняться его воспитанием, глядишь, и дорос бы до вас.
— Преувеличиваете вы мои достоинства, — засмеялась я. — Никто что-то рядом со мной не расцвел.
— Есть предложение, — сказал Кольо, когда мы с Мирчо вернулись. — Сдадим объект и поедем этой же компанией в Настрадиново. Дом большой, каждому по комнате, как в «Балкантуристе». У Филиппа потрясная луканка[26], у меня вино — закачаешься! Да все мы там рядом живем, каждый что-то принесет, и устроим пир горой! А горы у нас какие! Как, товарищ Донева, принимаете? Увидите, как встречают в нашем краю! Вам так понравится, что остаться захочется.
— Как же оставаться, если сами говорите, что там жизни нет? — засмеялась я.
Кольо замялся, но тут же выкрутился:
— Можно использовать как дачу. Жить в городе, а в субботу и воскресенье — на дачу, на чистый воздух.
Филипп прекрасно понимал, куда они клонят, и, нагнувшись над тарелкой, сосредоточенно уничтожал миндаль, не смея глаз поднять. И так щупленький, он как-то еще больше ужался.
— Меня жена Филиппа не пустит, — сказала я, и он тотчас поднял глаза:
— Я не женат!
Грохнул дружный хохот. Я вышла, будто бы позвонить, и через несколько минут уже была на пляже. Ни единой души, море спокойно, и, как струна, протянулась по нему лунная дорожка. В такую вот тихую лунную ночь мы с Николаем купались на Солнечном Берегу. В черной воде стало страшно, и я судорожно ухватилась за него.
— Ну и трусиха, — рассмеялся он. Чтобы как-то объяснить свой испуг, я сказала:
— А вдруг акула? И не увидишь в темноте.
— Наши акулы — мелочь.
— Мелочь? Я видела акулу, рыбаки поймали, — два метра с лишним и вот такая пасть! Может за раз полчеловека хряпнуть! Теперь почти точно установлено, что большая часть утонувших в Черном море на самом деле съедены акулами, многие умирают от разрыва сердца — в страхе принимают дельфина за акулу.
— Следовательно, чтобы не умереть, надо принять, что в нашем море, постольку поскольку оно наше, акул быть не может, — нарочито поучающим тоном произнес он.
— Принимай не принимай, а появится рядом с твоей головой акулья — не спастись, — дрожа ответила я.
— Тогда не остается ничего другого, как плавать в Панчаревском озере и в водохранилищах. Там акул нет, одни карпы.
— Нет акул — нет и моря, — прильнула я к нему и поцеловала, а он встал на дно и понес меня на руках.
— Тебе надо учиться драться, — сказал он на берегу. — В нашей жизни никто никому ничего не прощает. Цап — и конец.
…Послышались шаги. Из темноты появился Филипп с бутылкой в руке.
— Вам плохо? — склонился он ко мне, пряча бутылку за спину.
Я пошла к воде, ополоснула лицо, и мы побрели по песку. Остальные ждали нас на дороге. Я извинилась за то, что ушла, ребята поймали такси и отвезли меня домой, взяв слово, что скоро снова сходим в бар.
Всю ночь я боролась с акулами. Ночь лунная, зловещая, Николай стоит на берегу, скрестив руки на груди. Я кричу, умоляю, но он не шелохнется, не идет на помощь. И вдруг вместо него — Генов, смотрит высокомерно и ехидно ухмыляется. Я кричу — и просыпаюсь. Этот кошмар стал мучить меня с тех пор каждую ночь.
