Допустим, свалят всю вину на меня… Так оно и будет. Состав преступления? Шестеро погибших и более миллиона… Двадцать лет тюрьмы. Выйдешь оттуда в пятьдесят. Ладно, пусть в сорок пять. Будешь работать — сократят срок. Ну? Нужна тебе такая жизнь? Лет пятнадцать будешь рабочей на стройках, потом еще с десяток — помощником технического на объекте, на который никто не идет, и — конец…
А вдруг меня оправдают? Ерунда!
Нет, не могу больше! Нужно пойти лечь спать, а когда проснусь, все это окажется сном, кошмаром… А лучше не просыпаться. Вопрос — хватит ли сил решиться? Ведь шаг — и все кончено. Будто бы была, с ними наверху… тогда… Так за чем дело стало? Ну, зайдется сердце, пока летишь, — и конец. Потом уж ничего не почувствуешь.
Голова раскалывается. Третий день думаю об одном и том же, мечусь в каком-то заколдованном кругу и ни до чего не могу додуматься. Хоть бы скорее кончали они свои экспертизы и расследования, я бы знала, что делать. Но в тюрьму я не пойду, это совершенно ясно.
Следствие еще кое-как вытерплю. Хоть в эти дни еще на него поглядеть! Не на Николова — на Николая! На моего Николая, с которым хотели плыть до горизонта.
А представь себе, Лиляна, что бетон на этих опорах окажется некачественным или геологические изыскания неточными? Ведь тогда не будет на тебе никакой вины, ты, как и все там, внизу, будешь скорбеть о бае Стойне и его ребятах, и тебя не будет грызть одна и та же мысль: ты их убийца. Представь себе, что его дочь была действительно настолько больна, что он не мог тебе звонить. Представь себе: через несколько месяцев врачи вылечат тебя, а когда будут выписывать, он придет в больницу с букетом цветов и скажет…
Известие о самоубийстве Лили пришло назавтра ровно в восемь. Я, Тодоров и следователь пили кофе в крохотном баре управления и вновь обсуждали возможные причины катастрофы. Тодоров изучил расчеты Лили и обнаружил, что она не проверила степень деформации, я же снова повторял версию о плохом качестве материалов, с которыми пришлось работать. Нервы мои были на пределе, я не спал фактически уже вторую ночь: часа четыре бродил по улицам, как лунатик, так и не приняв решения: сообщить о моей ошибке или умолчать о ней. Поэтому, когда какой-то работник управления ворвался в бар и выпалил, что ночью Лили бросилась с моста, у меня начался криз, сердечная недостаточность, что в последнее время случается нередко. До обеда пролежал в амбулатории, докторица настаивала на отправке в больницу, хотя бы на один день, но я сумел убедить ее, что мне стало лучше, и когда она пошла обедать, я поднялся и ушел.
На другой день приехали ее родители из Провадии забрать наглухо заколоченный гроб. Рабочие рассказывали, что когда нашли останки, то только по волосам и одежде поняли, что это она. Значит, к лучшему, что мне стало плохо и можно было не ходить туда, не видеть, что Лили уже не Лили, а бесформенная, окровавленная масса, расплющенная на одной из огромных обрушившихся железобетонных плит.
Вечером мы с Тодоровым, Геновым и Цоневским — председателем экспертной комиссии, составили итоговый протокол о катастрофе, в котором в качестве причины указано применение арматуры, не предусмотренной проектом. Как всегда в таких случаях, по неписаному закону — спасать живых — всю вину взвалили на того, кого уже нельзя отправить за решетку. Я долго думал и пришел к выводу, что бессмысленно выдвигать обвинения против Генова, так как никаких доказательств у меня нет. Кто-то из рабочих и техников, возможно, и вспомнит, что приезжал главный инженер и разговаривал с Лили, но это естественно, это входит в круг его обязанностей. Он не дурак — сам намекал, что говорил с ней о столбах, но в личной беседе, а тут уж свидетелей не найти. К тому же, когда она начала устанавливать каркасы с новой арматурой, он был в командировке, а вернулся за день до несчастья. Скандал навредил бы прежде всего мне самому. Не только потому, что Генов снова раздул бы нашу историю, но и потому, что ненароком могла бы обнаружиться моя ошибка, а уж ее-то он постарался бы использовать с неменьшим эффектом.
