— Утратила способность говорить. Очевидно, результат пережитого в момент катастрофы. И завтра ее нужно доставить не к следователю, а в больницу.
— Конечно, конечно, — говорит Тодоров. — А я-то так круто с ней… Но вам нужно было предупредить меня. Ведь вы… непосредственно связаны с ней… Да, надо было сказать раньше. Генов столько наговорил мне о ее поведении, а у меня вечно дела, — он обращался теперь главным образом к следователю, — не успеваю во все тонкости вникать, подумал, что и передо мной нос задирает. Генов часто на нее жаловался, часто… Значит, следствие придется немножко отложить, сначала выясним, как скоро она поправится. Может быть, даже и психическое расстройство… такое пережить… Обязательно покажем врачам.
Вчера пожаловал на такси, сегодня — на катафалке Тодорова. Причина? Причина яснее ясного: теперь он — с л у ж е б н о е лицо, а служебное лицо не может разъезжать на собственной машине. Сюда теперь едут только р а с с л е д о в а т ь. Пусть расследуют. Мне уже все равно. Какое-то тупое безразличие ко всему. Никогда такого не было. И никогда не было так тяжко терпеть себя самое. Все вокруг мучит меня. Как в кошмарном сне: хочешь проснуться, а не можешь. Чувствую, что между мной и всем, миром оборвалась какая-то связь, а какая — не могу определить. И страха уже нет. И о тюрьме не думаю. Да я там просто не могу оказаться. От этой уверенности испытываю даже злорадство. Что-то тянет меня к баю Стойне, к его ребятам. Все мне кажется: подниму голову вверх и увижу их лица. Будто они откуда-то все время глядят на меня пристально и чуточку насмешливо, зовут к себе… Боже мой, почему именно они? Почему те, кого знала ближе других? Филипп, Мирчо, Кольо, Сашо… Почему меня не было в тот момент с ними? «Волга» Тодорова не казалась бы мне теперь катафалком, а каждая машина — милицейским джипом. Не тряслась бы — тебя забирать едут… Не видела бы, как мать Филиппа ведет женщин к моему вагончику. Встреться я им в тот момент — растерзали бы. Не смогли открыть дверь, облили бензином и подожгли. Что толкнуло меня тогда понести документацию в канцелярию? Не помню, запирала я дверь уходя или нет? Наверное, по привычке заперла все же. Задержись я хоть на минуту, они схватили бы меня там. Что кричали? Смерть за смерть! Хотели отомстить за детей, за мужей… значит, кто-то их натравил, кто-то внушил им, что мост рухнул из-за меня. Может, и так. Если бы я не изменила арматуру, если бы подождала новую партию металла, наверняка ничего бы не было. А теперь ясно: все свалят на меня. Ты отступила от проекта — ты и отвечай. Черт с ней, с ответственностью, пусть делают со мной, что хотят. На все согласна, лишь бы людей вернуть… Не вернешь… Не могу поверить, что бая Стойне нет. От отца родного столько хорошего не видела, сколько от него. Все дочкой звал. И умница-то ты моя, и справная… коли в мой дом войдешь — солнцем его осветишь. Родишь мне двоих внучат, чтобы не куковал я на старости лет. Нянчить их буду, а вы спокойненько ездите по чужим краям. Вот только стоит ли тебя мой непутевый? Не заслужил он такого счастья. А может, уж и исправился, может, совесть заговорила, стыдно небось… Но пока не явится прощенья просить, знать его не хочу. А тебе, вот увидишь, он понравится. Он вообще-то парень что надо, толковый — сразу все схватывает. А в тебе мне не по душе только одно: сигаретки твои. Брось ты их. Цены тогда тебе не будет… Потом, когда узнал о Николае, стал стесняться, не знал, как вести себя со мной, о сыне уж не говорил… Однажды до того тошно было, что спряталась в опалубке, а он там на меня наткнулся. Разревелась и все ему рассказала про Николая, который уж и звонить перестал. Он, бедняга, не знал, чем меня утешить… Бай Стойне… Вот тебе и справная дочка. Едва опознали вас всех потом…
Ну а ты, голубушка, сама видишь, какая, ты. Куда ни нацелишься, все мимо. А почему? За что? Хоть бы раз повезло! Но сама виновата. Не было б так тяжело, если б не уверовала в чудо. А теперь что ж — сама вознеслась выше облаков, винить некого, что на землю грохнулась. Судишь обо всех по себе, забываешь, что этот свет не тобой управляется. Им достаточно пальчиком пошевелить, чтобы поднять тебя к облакам или убрать на два метра под землю… Раньше могла думать о нем, мечтать о встрече, об общей работе, сама не знаю, о чем еще. А теперь одних мыслей о нем мне уже мало, он сам мне нужен. Он или никто. А по-честному, так и ничто. Нет, ничего мне не нужно! Дурочка я, самая настоящая. Ну что общего может быть у меня со служебным лицом, приехавшим расследовать мое «дело»? Люблю я его или ненавижу? Не знаю, не знаю! Как будто их двое. Один — мой Николай, другой — руководитель проекта, доц., инж., к. т. н. и т. д., товарищ Николов, у которого к тому же больная дочь и сложное семейное положение… и общественное тоже. Завтра утром он сядет напротив меня и вместе со следователем, Геновым и Тодоровым будет р а с с л е д о в а т ь с л у ч а й, а я буду давать показания.
Если буду…
