Скверно жилось ему в этой родовитой семье, не оставляло чувство вины, он казался себе преступником, забравшимся в дом к своей жертве, даже ночи не снимали напряжения.
Семья была уверена — союз этот долго не продержится, и делала все возможное, чтобы ускорить развязку.
Но Марианна не позволила вмешаться в ее жизнь, к ужасу всего семейства, покинула отчий дом, и они стали снимать жилье.
Жили трудно, много работали, плата за квартиру была безбожная, потом родился ребенок, приходилось со всем управляться самим. Но он был упорен и вынослив. Они выстояли, не вернулись в чужой для него дом, где ему так и не простили крестьянского происхождения, запряженной осликом повозки и всего того, что было им самим. От того дома остались в его жизни только воскресный пирог, два томительных часа среди тюлевых занавесок и серебряных приборов да фальшивая улыбка, сбегавшая с его лица, едва за ними захлопывалась дверь.
Одна осень сменяла другую, дни пролетали второпях, в суете, появилась на свет вторая дочка. Он писал злые, острые рассказцы, полные жизненных конфликтов, почерпнутых из собственной жизни, и был замечен. Одновременно он приобщился к кинематографу — его рассказы экранизировали, и это его увлекло, число фильмов постепенно увеличивалось, и кино стало его профессией…
Поезд замедлил ход, мимо окна замелькали товарные вагоны, проползли запыленные стены элеваторов, в спущенное окно ворвался пар маневровой кукушки, пыхтевшей на соседнем пути. Подъезжали к вокзалу.
Он еще острее почувствовал, что с вечера ничего не ел.
Купив бутерброд в целлофановом пакете, он надорвал обертку и стал торопливо жевать еще теплую вареную колбасу. Хлеб был черствый, наверняка позавчерашний, он давно заметил эту закономерность в вокзальных бутербродах: если колбаса свежая, то хлеб черствый, и наоборот — если хлеб свежий, колбаса наверняка с душком.
Поезд снова тронулся, колеса застучали по железному мосту через реку, внизу в тростниках человек в синих холщовых штанах и рубахе чистил лошадь, она нервно вздергивала голову, потом вырвалась и вошла в воду. Поезд ускорил ход, оставив позади лошадь и ее разъяренного хозяина, за окном снова потянулись черные борозды пашни, замелькали тронутые желтизной деревья и красные бочки из-под бензина, тут и там валявшиеся вдоль шоссе.
Осень на носу… А кажется, только вчера была пасха и нежная весенняя листва на деревьях… Что же это, жизнь пролетает, а я даже не успеваю оглянуться…
Промелькнувшая речка и желтеющие деревья вернули его на ту широкую реку, на катер, медленно продвигавшийся среди осеннего великолепия в поисках утонувшей женщины. Он увидел себя на крохотном подсолнечном поле, залитом трепещущим светом, увидел молодую женщину, с открытыми глазами лежавшую на земле, и диких пчел, яростно жужжавших над его головой.
Молодая женщина, которая не смогла смириться с ложью… не захотела… не согласилась… Он попытался вспомнить о ней побольше, вспомнить ее, когда она была еще жива, но кроме бледного лица с обжигающим взглядом черных глаз, которое показывалось в окне гостиницы каждый раз, когда они возвращались со съемки, и ссутулившейся, исчезающей во тьме фигурки, ничего вспомнить не мог.
Потом вспомнился режиссер, оставшийся на полустанке, — концы платка, которым была перевязана его рука, напоминали заячьи уши, потому что и сам режиссер был заяц — струсил, вернулся…
Сейчас сидит, наверное, в брезентовом кресле, на спинке которого большими буквами выведено «Режиссер», весь олицетворение этого понятия: строг, ироничен, взгляд с прищуром, артистам — отец родной, всей съемочной группе — заботливая мать…
Сценарист немного прикрыл окно — от режущей струи воздуха, врывавшегося в купе, стало холодновато. Он сел и вдруг ощутил легкое сожаление — быть может, не следовало так расставаться с режиссером, не столь уж он виноват: снимает то, что пишут другие…
Вслед за этой мыслью прокралась вторая, третья, и вместе с ними — тревога, пока еще смутная, но постепенно заполнявшая его без остатка.
Как он ни старался, но остановить поток этих мыслей не мог. Он размышлял о том, как прожил жизнь. И внезапно понял, что был не тем, кем сам себя считал. Какой-то беспощадный голос опрокидывал слабые преграды, которые пыталось воздвигнуть его самолюбие, разметал, отвергал расхожие доводы и оправдания. И становилось ясно, что в его жизни было очень много лжи, самообмана, зависти, было каждодневное отступление от простых вещей и обыкновенных людей, от своих корней. Сам себе в том не признаваясь, он прошел путь, который сделал его самодовольным одиночкой, признающим лишь свои собственные успехи, интересующимся лишь собственной жизнью и во имя этого идущим на компромиссы, на которые легко можно было и не идти…
