— Как поживаете? — спросил вдруг водитель.
Сценарист вгляделся в его лицо — это был Милко.
— А, Милко!.. Спасибо, хорошо. А ты?
— Сами видите… — усмехнулся Милко. — Кручу баранку.
Вскоре они подъехали к дому, сценарист протянул пять левов, и они распрощались. Машина развернулась и исчезла в снежной пелене.
Дома все спали, он на цыпочках прошел к себе в кабинет, стараясь не шуршать бумагой, в которую были завернуты цветы.
Разделся, поставил цветы в вазу, постелил постель и нырнул под одеяло. И тут же уснул спокойным, здоровым сном.
А ночью его разбудил запах диких пчел. Острый, горьковатый, он заполнил собой всю комнату.
Сценарист зажег свет, огляделся. Он не мог понять, откуда исходит этот запах. Сначала показалось, что от букета, и он встал, открыл окно и выбросил цветы.
Но запах диких пчел продолжал заполнять комнату.
И тогда он понял, что теперь каждую ночь будет внезапно и беспричинно просыпаться от запаха диких пчел, чтобы снова увидеть маленькое подсолнечное поле, трепещущий свет, молодую женщину, лежащую с открытыми глазами, и жужжащих надо всем этим диких пчел.
Внезапно проснувшись, он долгими ночами будет лежать без сна, и дикие пчелы будут яростно жужжать в его сердце.
За мгновение до того, как он закрыл окно, в комнату проникло крохотное поле подсолнухов.
Милчо Радев
СНИМКА В РАМКА
София, 1981
© Милчо Радев, 1981
c/o Jusautor, Sofia
Перевод
Редактор
Конечно, я не забыл Матея. Но мы уже не были сослуживцами, не жили в одном квартале, и «наше» кафе заполнялось незнакомыми людьми, постоянно менявшими столики и становившимися все более шумными. Нечто подобное случилось и со мной. Постепенно с годами я стал встречаться не с теми, кого любил и уважал, а с кем попало, для препровождения времени.
Допускаю, что я просто старался не думать о Матее. Мы знакомы с детства, были в приятельских отношениях, и потом нас связывали общие воспоминания; но, едва я принимался о нем вспоминать, в моем сознании всплывал тот день, когда встал вопрос: кто «за», кто «против» и кто «воздержался». Я не один, а два раза поднял руку на уровень шеи сидящего впереди меня коллеги, градусов на сорок пять приподнял ее над подлокотником стула — на большее меня не хватило. Правда, я знал, что от моей позиции ровным счетом ничего не зависит. Дело было ясное, большинство голосов обеспечено, единодушие и гармония в нашем коллективе восторжествовали. И Матей был уволен.
Из главврача заводской поликлиники он превратился в заведующего самым обычным медпунктом на старенькой фабрике, в пятистах метрах от которой когда-то находилась городская свалка. Медпункт этот не располагал ни лабораторией, ни физиотерапевтическим кабинетом, ни медицинским персоналом — лишь полуграмотная санитарка была под его началом. Запустение, грязь по колено, стена за его письменным столом от весенней сырости стала напоминать географическую карту с меняющимися государственными границами. Получал Матей вдвое меньше, чем у нас, да и рабочие не очень-то его жаловали: им был нужен врач, а не уволенный начальник. Словом, все шло к тому, что и там он не удержится. Хорошо еще, свалка находилась под боком. Возьмет палку с металлическим наконечником и пойдет с мешком за спиной собирать бумажные отбросы.
Так складывались дела Матея — до прошлой недели…
Вторая половина выходного дня была самой приятной. Автомобили покинули город, улицы опустели, дома притихли. Теплынь — самое подходящее время ходить босиком по линолеуму или по кафелю в ванной. Положив раскрытую книгу вверх обложкой на постель, я расположился в кресле, широко расставил ноги и принялся сладко позевывать. Время было самое неподходящее для сюрпризов. Я долго, исподволь готовил себя к матчу, который должны были показывать по телевизору. Первым делом старательно зашторил окна — так я поступаю всегда, когда на улице еще светло, а я собираюсь смотреть футбол. Я хитрю. Таким образом мне удается опередить сумерки, которые просачиваются из разбитых подвальных окон, заполняют пространство, смахивающее на колодец и именуемое внутренним двором, добираются до моих ног и медленно поглощают меня.
Так вот, в этот воскресный день, занавесив окна и пододвинув массивное кресло к телевизору, я поставил перед собой пуфик, положил на него ноги и откинулся на мягкую спинку кресла. Слева от меня — столик. На нем — два бутерброда, сервелат и даже арахис. А справа — на другом столике — пепельница, стаканы. Внизу на полу — минеральная вода и бутылка водки. Она, естественно, уже почата. Когда содержимое иссякает, это хорошо: приближающийся конец может изменить вкус, даже водки.
До начала матча оставалось пять-шесть минут. Не больше. От нечего делать я развернул газету. При этом я знал, что мне нужно зажечь лампу над головой, и абажур очертит вокруг меня мягкий теплый круг. Ну а когда начнется матч, я нажму на кнопку, круг исчезнет, и я сольюсь с травяным полем, с мячом, который летает над этим полем и иногда оказывается в сетке.
