Он вдруг почувствовал неприязнь к той женщине, что непрошенно ворвалась в его устроенную жизнь, разбила хрупкую призрачность вещей и заразила этим беспокойством. Он почти возненавидел эту женщину с ее безыскусной и страшной правдой, которая все вдруг поставила с головы на ноги. Все его доводы и логические построения лопались, точно мыльные пузыри, перед маленьким подсолнечным полем в трепещущем свете и молодой женщиной, лежащей с открытыми глазами на кромке прибрежной травы.
А все так было налажено, все так хорошо шло! У него квартира, дети учатся в языковой спецшколе, воскресные дни всей семьей они проводят за городом, в доме, который он купил в одном селе, пятьдесят километров от Софии; заказов много, его фильмы котируются, у него репутация порядочного человека, а самое главное, что и сам он считает себя таким и живет в ладу с собой и миром.
И вот оказывается, что он просто уютно устроился в этой жизни и не хочет, чтобы его волновали, бередили совесть, никакие перемены ему не нужны. Ему было бы удобно, чтобы жизнь других людей не вступала в конфликт с его собственной, чтобы его не трогали. Он и слышать больше не желал о чьем-то отчаянии, ему было хорошо, и теперь уже действовало на нервы, что где-то существуют нищета, страдания, творится что-то такое, что может потревожить его чувствительную душу. Поэтому он предпочитал не знать, закрывать на это глаза.
Хоть он и не вполне сознавал это, но самым большим его желанием было, чтобы жизнь оставалась такой, как она есть, неподвижной и неизменной, полной лишь добрых вестей, пчелой, у которой вынуто жало. И чтобы ничьи стоны не нарушали его покоя и благоденствия.
А именно так случилось сегодня, в этот осенний день, в этом мчащемся поезде. Перед ним валялись осколки его представлений о собственной персоне, и он был бессилен себе помочь.
За окном проплывали желтые кусты — осень в этом году пришла рано, поезд пролетал мимо деревушек, одиноких сторожек с заколоченными окнами, потом углубился в ущелье. Между склонами рассеченной надвое горы, слабо поблескивая, вилась речка, по висячим мостам сновали люди, уже наступил полдень.
Сценарист сидел у окна и думал.
Неожиданно взгляд его упал на таблички «Образцовый дом». Он встал, сгреб их в кучу и стал швырять в окно. Таблички падали в траву, на ветки ближних деревьев, на выгоревшие подсолнухи, на зеленоватые камни речки.
Ущелье кончилось, поезд помчался дальше по равнине, где дымили трубы стеклодувных заводов, где земля вокруг химических комбинатов резала глаз непривычным оранжевым цветом. Поезд летел, заглатывал километры, и полчаса спустя вдали показалась София.
На премьере картины все было очень торжественно.
Перед кинотеатром толпилось множество людей, подъезжали машины, валил снег. Толкотня царила и в зале, обитом красным бархатом, мест не хватало, все суетились. Сверкали ожерелья, волнами разносились запахи французских духов, скромно проходили кинозвезды, стараясь не выделяться в толпе.
После просмотра публика аплодировала стоя, на сцену вышли девушки в вечерних платьях, с обнаженными спинами, блестевшими в ярком свете люстр; девушки преподнесли корзины цветов и букеты, чмокнули каждого в щеку.
Сценарист, радостный и взволнованный, стоял рядом с режиссером и кланялся рукоплещущим зрителям.
На банкете настроение поднялось еще больше, произносились тосты за прекрасный фильм и дальнейшие успехи его создателей.
Были раки с лимоном, водка, анчоусы, маслины, салат с ветчиной, потом подали виноградную водку и сливовицу, пирог с мясом и маринованный чеснок, за этим последовала наисвежайшая форель из Тетевенских прудов. Вместе с форелью подали какой-то паштет с труднопроизносимым названием, но необыкновенно вкусный. В маленьких синих вазочках лежали икра и майонез.
Потом принесли фаршированную баранину и горячие пшеничные лепешки, фарш был из печени, почек и потрохов, приправленных мятой, петрушкой и черным перцем. На гарнир был рис — сваренный, а затем слегка поджаренный. Вино пили белое, «Карловский мискет» пятилетней выдержки, а кое-кто перешел на виски. Красное вино было марки «Мавруд». После баранины желающим подали филе, тонко струганное вяленое мясо и шницеля.
На десерт был шоколадный торт с миндалем и кремом, яблоки, апельсины, бананы, а затем фруктовое мороженое.
И под конец — кофе.
Сценарист был возбужден, весел, почти счастлив. Он пил только легкое белое вино, со всеми шутил, со всеми находил общий язык и произнес чудесный тост, взволнованный и в то же время полный остроумных намеков. Все смеялись, а режиссер, расчувствовавшись, поцеловал его в лоб.
Разошлись уже за полночь.
На притихшую улицу крупными хлопьями падал густой снег, валил так, будто никогда не кончится, и в темноте зимней ночи казалось, что и дома, и деревья, и мутный свет уличных фонарей тихо поднимаются сквозь его пелену вверх, к небу.
Он шел по заснеженным улицам в радостном возбуждении, легко, как мальчишка. И чувствовал себя мальчишкой, безмятежным и чистым, и снег наполнял его счастьем.
Потом его нагнало свободное такси, он сел и поехал домой.
