Поэтому в понедельник я, не колеблясь, уединился в своем кабинете. Он расположен на цокольном этаже нашей поликлиники, в нем мало света, вида из окна никакого, зато стены прочные и пол прочный, как в бункере. В противоположном конце коридора — лаборатория, люди в ней — тихие, махнувшие рукой на меня. Мы здороваемся, лишь когда сталкиваемся лицом к лицу. Выше этажом — кабинеты терапевта, хирурга, гинеколога, а на самом верху — владения стоматологов и физиотерапевта. Вот и вся наша поликлиника. Шесть лечащих врачей, два стоматолога, сестры, две санитарки и две регистраторши. Мы — придаток Первой рабочей больницы. К нашему зданию преспокойно могли бы подогнать несколько грузовиков, погрузить нас со всем барахлом и переместить в один из закоулков огромной, занимающей четыре улицы Первой рабочей больницы. Это стоило бы сделать — но не делают. По сентиментальным и другим соображениям. Сентиментальным — потому что доктор Мирков, главврач Первой рабочей больницы, отдал свою молодость нашей поликлинике. Как и многие из тех, кто занимает сегодня еще более высокие посты, он также начинал именно здесь. Это первая в стране поликлиника, где после Девятого сентября лечили исключительно рабочих. Тогда ее окружал индустриальный район Софии, простиравшийся до вокзала и дальше — до сел Малашевцы и Орландовцы. Еще совсем недавно улица, где располагается наша поликлиника, называлась Мясницкой, потому что на ней когда-то были лавки мясников. Она ничем не отличалась от соседних улочек — Плотницкой, Пекарской, — такая же грязная, как они. А грязь на них была непролазная — из-за вязкой глинистой почвы. Именно здесь нашли двухэтажное строение и, поскольку по соседству строился завод, назвали поликлинику «заводской». И хотя здание явно не было приспособлено для этой цели и подле него собирались подозрительные личности, тем не менее здесь организовалась первая рабочая поликлиника, и не каждый бы рискнул взять на себя смелость ее закрыть. Таковы, так сказать, сентиментальные соображения. Существовали и другие. При всем при том, что район этот уже давно перестал быть промышленным центром Софии, здесь еще сохранились небольшие фабрики, мастерские, цеха. Рабочим, чтобы попасть в Первую больницу, нужно было тратить на дорогу целых полчаса, пересаживаясь с одного трамвая на другой. А один из главных принципов нашего здравоохранения — своевременное оказание медицинской помощи.
Таковы соображения, из-за которых сюда не подгоняли те самые грузовики. Я давно мог бы перейти в солидную клинику, но всегда предпочитал держаться подальше от высокого начальства; здесь я был сам себе хозяин. Наверно, и мои коллеги думали точно так же. Общими усилиями мы и создали наше милое гнездышко…
Итак, на следующий день после сенсационного для меня сообщения я окопался в своем кабинете, надел халат и, как обычно, подошел к двери, открыл ее и сказал:
— Следующий!
С лавки поднялся человечек, державшийся за ухо. В очереди он был первым, а не следующим, но я давно отвоевал себе право быть рассеянным в мелочах.
Я сам вызываю больных, так как «подарил» свою медсестру хирургическому кабинету. На одном из собраний я встал и заявил, что в целях экономии отказываюсь от помощника и буду работать один.
Выглядело это не очень красиво: мой смиренный вид, слова об экономии. Но выбора у меня не было. В противном случае не знаю, чем бы все это кончилось. Я уже был готов вцепиться в ее прическу и пинком под зад выкинуть в коридор, прямо в объятия больных.
Я и по сей день горжусь своей сдержанностью. Считаю, что я поступил правильно, хотя визгу было много. Я убежден, скоро и хирург взвоет от моего «подарка».
Поступить так меня вынудили две причины. Во-первых, Аделина, моя медсестра, постоянно следила за мной, оценивала мои поступки и не просто была заинтересованным наблюдателем моей жизни — она буквально села мне на голову. Я постоянно ощущал невидимый глаз радара, направленный на меня. Информация, которую она получала, тут же оценивалась ею. Фиксировалась. Я это чувствовал почти физически. Да, она ставила мне отметки. Двойку, тройку и снова двойку. Аделина не одобряла моего обхождения с больными, ее раздражали мои галстуки; у меня были и хорошие галстуки, но они, по ее мнению, не подходили к рубашкам. А если подходили, то узел был завязан неправильно. Чтобы вконец не расстраиваться, она старалась не смотреть на мои башмаки. Мужчина узнается по обуви, утверждала она. Вернее, его благосостояние, уточнил бы я, но не делал этого. Мою улыбку Аделина также порицала. Ей она казалась чересчур широкой и при этом относилась к пациентам, явно того не заслуживающим. «Еще один промах», — как бы говорила медсестра. Она смотрит в окно, а я на дверь; мы сидим почти спиной друг к другу, но я чувствую, как она выводит у меня на лопатках жирную двойку, хвост которой захватывает и поясницу.
