Ну и, наконец, в-четвертых… Нет-нет… я еще не совсем спятил. Может, у меня и есть свои странности и недостатки, но в данном случае я, ей-богу, прав. Итак, в-четвертых. Это сам Матей. В один прекрасный день, когда будет объявлен конкурс, очень важный конкурс, конечный результат которого в значительной степени будет зависеть от Матея. Раньше всех на него заявится Колев. Придет и сядет в первом ряду. Кроткий, прилизанный, готовый снести еще одну несправедливость. Пусть он, Матей, с высоты занимаемого им положения учинит расправу над подчиненными. Пусть проявит свою мелочность. Кротко, безропотно будет взирать на него Колев и ждать решения собственной судьбы. А она — целиком в руках Матея.
— Ну и… скажешь ты наконец что-нибудь? — вновь раздался в трубке голос Колева. В его голосе мне уже послышались победные нотки.
— Скажу, но не теперь! — И я сделал самое простое — нажал на рычаг. Спасся бегством.
Я вернулся к телевизору. Там гоняли мяч. А я видел Колева, который садится в первом ряду и ожидает результата конкурса. Он, преследуемый Колев. Умеющий быть преследуемым.
Матч, естественно, я проглядел. Я, конечно, все видел, но без эмоций; а ведь именно ради них и смотришь футбольный спектакль, не так ли?
Начиная с этого дня ход моих мыслей круто изменился. Дело в том, что порой я нарушал трудовую дисциплину. Поскольку на протяжении шестнадцати лет я делаю одно и то же, то время от времени, во время работы, думаю о чем-то своем. Все эти годы я заведую отоларингологическим кабинетом. Лечу я в основном несколько заболеваний и одним и тем же методом. Изо дня в день я подхожу к двери и говорю: «Следующий!» Жду, пока пациент входит. Жду, пока выходит. Некоторые в двух словах объясняют, что с ними, другие заводят длинный разговор. И всех я обязан выслушать. Я не имею права быть нетерпеливым. Потом опускаю на лоб светоскоп, обследую нос, горло, ушной канал и, когда дохожу до барабанной перепонки, становлюсь предельно внимательным — тонкая штука эта перепонка. Во всем остальном я полагаюсь на свои руки — они знают свое дело, а мой язык — тем более. Можно грелку. Можно и соллюкс. Совершенно верно, это электрическая лампочка, она продается во всех магазинах. Подходит ко всем патронам. Совершенно верно. Большая, как айва. Начинать прогревание с пяти минут. Правильно? Да, я киваю. Наконец больной умолкает и разглядывает рецепт. Не имеет значения, когда закапывать капли, до еды или после, ведь их закапывают в нос. Он еще не взялся за ручку двери. Проверяет, все ли запомнил, не упустил ли чего. Пациент прав. Но и я тоже прав. Что мне делать в эти предолгие минуты, ставшие такими бесконечными за мою шестнадцатилетнюю врачебную практику? Немудрено, что порой я погружаюсь в собственные мысли. Поэтому иногда кажусь слегка рассеянным, даже странноватым; задаю вопрос, который задавал две минуты назад; но, как правило, быстро нахожусь, отпускаю шутку, которая воспринимается не по существу, а из-за тона, каким она произнесена; пациент понимает, что я — человек добрый, что мы станем с ним приятелями, а если я и пропустил что-то из его монолога, естественно, с каждым может случиться. Но подобные промахи я допускаю не часто. Когда я думаю о каком-нибудь конкретном человеке, о Матее, то невольно приближаю его к себе, делаю своим сообщником; но, стоит войти начальству или взволнованному пациенту, Матей перестает занимать мое воображение, медленно, деликатно отступает, незаметно сливается со стеной и остается там, похожий на фотографию в рамке.
О новом назначении Матея я прочитал в воскресенье. Как известно, день этот вполне подходящий для важных новостей. До понедельника у нас достаточно времени, чтобы выспаться, поразмышлять; неожиданность постепенно становится обыденностью, рассудок берет верх, открывая простор для невозмутимости. В понедельник можно будет наблюдать, кто из моих сослуживцев какую маску на себя напялит, кто какую роль станет играть.
Мне стоило большого труда вопреки всему не прийти на полчаса раньше, чтобы не столкнуться, как бы случайно, со своими коллегами на лестничной площадке или где-нибудь в коридоре. Но в таком случае, сказал я самому себе, я в чем-то уподоблюсь Колеву, даже буду хуже, чем Колев, потому что он, этот тип, боролся и победил: Матей уволен, а следовательно, он имел полное право расхаживать по поликлинике, кричать «ура» и ликовать. Но ведь и я присутствовал на собрании, когда увольняли Матея. Я был там. Об этом не стоит забывать. Правда, слишком поспешно подсчитали, кто «за», кто «против» — вопрос был решен и уже не имело смысла докучать людям и задерживать их. Более того, начальник здравотдела, присутствовавший на нашем собрании, сказал, что «все встало на свои места».
У меня была возможность зайти в кабинет к кому-нибудь из коллег и издалека завести разговор о Матее. Но я не умею начинать издалека, а если и пытался, то делал это так неловко, что уж было бы лучше сразу в лоб. К тому же я вечно норовил предугадать ответ — как бы соревнуясь в лицемерии.
