Недялков заторопился, а я остался разглядывать старинные здания. Потом мы вместе отправились на базар, а затем — на автостанцию, так как боялись пропустить автобус, следовавший до родной деревушки Недялкова, где его отчий дом, в котором за ним сохранялась одна комната. Там-то он и показал мне джамал. Побеленный и оштукатуренный, встроенный в стену и выложенный из кирпичей и глины, в которую добавляется солома. Недялков долго мне втолковывал, как она важна.
Наконец мы расположились в летней кухне. Скромной и такой уютной, что при виде ее у меня сжалось сердце — я никогда не знал ничего подобного; глядя на нее, я мысленно перенесся в детство: нет ничего приятней на свете, чем бегать взапуски, перепрыгивать через каменную ограду, догонять кого-то и быть преследуемым, а набегавшись вдоволь, до полного изнеможения, вернуться к домашнему очагу, чтобы обрести там чувство безопасности. Нет, не уют — а безопасность; если ее нет, то многие радости обойдут тебя стороной.
Погрузившуюся в сон деревню взбудоражил рев газика, одного, потом второго, прибежал низкорослый сосед и, застыв на пороге, как это обычно происходит в спектаклях, взволнованно сообщил:
— К тебе гости. Сам товарищ Горенский.
Горенский приехал не один. С ним было человек семь-восемь, из местного руководства деревни, города, округа. Горенский партизанил в здешних местах, руководил областным подпольным комитетом, а после Девятого сентября его назначили первым секретарем округа. Именно тогда, как мне рассказал потом Недялков, они много спорили, даже обижались друг на друга, но всегда оставались братьями. И продолжают ими оставаться. «Мы с ним не виделись больше двадцати лет, а все кажется, что было это только вчера». Гостей пригласили на кухню, и начались воспоминания; мы выпили и поели; я больше наблюдал, чем слушал. Они наверняка говорили об удивительных вещах, но меня интересовало другое. И председатель сельсовета, и партийный секретарь, и мэр города, и товарищ из окружного центра явно поражались тому, что очкастый кривоногий человек, любивший ходить по грибы и утверждавший, что эдельвейс здесь не растет, этот выходец из здешних краев, которого они часто видели на пыльных дорогах, догоняя и обгоняя его на машинах, был лучшим другом Горенского. Одним из трех вожаков местного подполья являлся именно он, хлюпик, в неприлично коротких брюках. Об этом им поведал сам Горенский. Не расскажи он — не подумали бы. Они не верили своим глазам, что было, по моему мнению, самым прекрасным во всей этой встрече.
После нашего «путешествия» мы с Недялковым на какое-то время потеряли друг друга из виду. У него — забот по горло, у меня — куча мыслей, скудных, правда, так, ни о чем. Или по крайней мере более скудных, чем обычно… Совещание в Хельсинки закончило свою работу. Речи произнесены, подписи поставлены. По телевидению показали руководителей стран, собравшихся вместе. Отсутствовали лишь немногие. Я был в Хельсинки во время фестиваля молодежи и студентов. Но тогда зал «Финляндия» еще не был построен.
— Давайте я посмотрю ваше горло.
Я заглядываю в рот.
— Необходимо полоскание с ромашкой и аспирин.
Я стою спиной к пациенту, но чувствую его удивленный взгляд. Привыкли к антибиотикам. И прежде всего к пенициллину.
— Аспирин — прекрасное средство против ангины. Советую это запомнить.
Больной поднимается со стула, вспоминает, все ли он сказал, а я использую «передышку» и вновь мысленно возвращаюсь в Хельсинки.
У меня сохраняются планы городов, в которых мне удалось побывать, и вчера я отыскал план столицы Финляндии. Нашел на нем примерно то место, где должен был находиться зал «Финляндия». От вокзала вверх, потом налево, на том же трамвае, что идет к памятнику Сибелиуса. Удивительное произведение искусства! Мне посоветовала Анна, что стоит посмотреть; красивыми пальцами она прикасалась к металлу, утверждая, что в ветреную погоду памятник издает звуки, слышится мелодия. Я все еще верю, что моя жизнь не идет под уклон, и в то же время убежден, что самые прекрасные чувства я испытал именно там. Анна впервые рассмеялась, когда я сказал, что отлично знаю Будапешт, и в качестве доказательства упомянул улицу Ваци и кафе, расположенное на углу Ленин-керут и Ракоши. Она пояснила, что живет гораздо дальше тех мест и ей надо долго добираться до своего дома. Анна… у меня есть и свои истории, я не живу только чужими. Но свои собственные я оставлю лучше на потом. Я не осмеливаюсь прикоснуться к ним, да они и не подходят для подобной «передышки».
