— Давай, Матей, начнем с самого начала, — предложил я. — Ты знаешь, мы несколько раз договаривались о встрече. Из этого ничего не вышло. Я хотел… Но если бы мы встретились, я сообщил бы тебе много нелестного о своих коллегах. Я бы не мог не рассказать, как они мстительны и неприятны. И наш разговор получился бы фальшивым. Я — сторонник принципа: или говорить все до конца, или молчать. Но сейчас, после случая с Ивановой, я хочу тебя предупредить: они опасны. Не связывайся с ними. Конечно, не все так уж плохи. И это не потому, что должно существовать определенное равновесие, а в силу того, что так называемые хорошие люди стоят в стороне: или они напуганы, или не желают ввязываться, или не верят, что от их вмешательства будет прок. Может, я не совсем точен, но так или иначе они предпочитают оставаться в стороне. Плохие — это прежде всего Колев; знаю… ты сейчас думаешь о том, что я ел и пил в его доме… но то, что я закусывал у него, не делает его лучше. Что касается моей собственной персоны, сейчас это — не тема для разговора. За ним идут четыре женщины: Иванова, Попова, Тодорова и Линда. Особенно Иванова. Я из тех, кто, стоит ему начать, не может остановиться. Словно мяч, катящийся по наклонной плоскости. Поэтому выслушай меня! Много лет назад в каком-то захолустном и забытом богом местечке жила Иванова, которая хотела стать врачом. Вся ее родня, можно смело сказать — вся деревня, желала того же. Но нашелся человек, предположим не очень хороший человек, неподходящий для той должности, которую он занимал… но от него зависело, кто поступит в университет, а кто нет. Он отказал Ивановой. Прошло двадцать три года. Этот человек умирал. Иванова к тому времени уже работала у нас санитаркой. Оставив своих свиней, бросив все, она села в поезд, восемь часов ехала на нем, потом пересела на автобус и через два часа была у больницы; она вошла в нее, надела белый халат, отыскала кровать смертельно больного и сказала ему: «Ну что, умираешь? Умирай… поделом тебе!» И опять два часа на автобусе и восемь часов на поезде. И это спустя двадцать три года!
— Откуда такая осведомленность?
— Думаешь, придумал? Мне самому не по себе стало от этой милой истории. Нет, такое не сочинишь. Один человек рассказал. Кто именно — неважно. Именно ее ты и решил уволить.
— Не уволил, а перевел. Кстати, в зарплате она выиграла.
— Пойми ты, диетические столовые были царством Ивановой. Ты лишил ее трона.
— Очень сожалею. Но я был вынужден.
— И все же не стоило тебе с ней связываться.
— Советуешь переиграть? — Матей усмехнулся. — Ну уж нет, если бы я и сейчас поймал ее с полной сумкой, поступил бы так же. Иначе я не могу. Это мой долг. Иначе какой я руководитель?
— Они сделают все, чтобы тебя убрать.
— Каким образом?
— Уберут с поста, на который ты назначен, и все тут!
— Они так сильны?
— Сильны. Потому что идут до конца, обладают неиссякаемой энергией и не остановятся ни перед чем. Ты один у них на языке, и они повсюду твердят, что ты раздражен и мрачен; они так часто повторяют это, что даже я начинаю верить… и, наконец, за их спиной — Тотев.
Матей задумался. Потом посмотрел на меня. На какой-то миг он показался мне таким, каким я знал его когда-то. Неповторимое лицо, упрямый подбородок, рот мягкий, нос — словно клюв хищной птицы, а глаза добрые, умиротворяющие. Он приводил людей в смятение. Человек не знал, что о нем подумать.
Размышлял он долго. Затем сказал:
— Заранее знаю, что потерплю поражение.
Я заерзал в кресле. Мне нужно было время, и много времени.
— Послушай, — промолвил я, — если заранее известно, что бой будет проигран, зачем в него ввязываться? Объясни, пожалуйста.
Матей улыбнулся. У меня по телу поползли холодные мурашки.
— Потому что… не будем говорить громких слов… единственное сражение, которое заслуживает усилий, — это то, которое проигрывают. — Он стиснул челюсти. — Но после поражения, там, среди пепла, останется нечто более ценное, чем победа.
— Интересно, что же?
— Например, я.
