Конец всему, думал Налбантов, они тоже это поймут, когда голодранцы набьют животы и обзаведутся барахлишком. Неожиданно для самого себя он оказался в полном одиночестве — всех его единомышленников навсегда прогнали со сцены. Далеко не сразу Налбантов понял, что таилось в безмолвии их скрытых на дне глаз усмешек — будет, мол, и на нашей улице праздник. Не будет, не надейтесь, грозил Желязко, потому что привык разгадывать любые усмешки. И не щадя сил работал для того, чтобы самые большие фабрики, самые современные, самые красивые и хорошо обставленные дома были отданы таким, как он, людям, никогда ничего не имевшим и мечтавшим о разрушении всех оград в мире. Одно из двух — или надо было нанести удар по Налбантову, отнять у него фабрики, деньги, дома и все, что он накопил, что ему дорого, или вновь позволить его хищным щупальцам опутать народ.
Ничто не смущало душу Желязко в те времена: заметив Налбантова в очереди у своего кабинета, он и пальцем не шевельнул, чтоб принять его раньше других: пусть знает, что времена переменились и что теперь он ничем не лучше тех, кто рядом с ним протирает скамейки.
А потом, в кабинете, Желязко разговаривал с ним сдержанно, но ничем ни обидел, наоборот, поздоровался за руку и даже предложил поработать в Совете промышленников. Новой власти нужны опытные люди, хотя это отнюдь не значит, что она оставит фабрики в их руках. И не стоять же его домам запертыми, когда стольким многодетным семьям негде приютиться? Налбантов вошел в кабинет предпоследним. О домах — ни слова, о фабриках, деньгах или каких-нибудь старых счетах тоже не заикнулся. Только попросил не относиться к нему как к подлецу и душегубу, ведь он никого не убивал, не предавал, не преследовал. Единственная его просьба… Он встал, все в той же голубой рубашке и красном галстуке, похудевший, осунувшийся. Пусть ему дадут возможность жить как все люди, словно бы через силу повторил он, и плечи его вдруг ссутулились, словно их свело судорогой. Потому что, может, он и не разделяет принципов их революционной власти, продолжал Налбантов, но против отечества не пойдет никогда. Ни за что. Хочет выгадать время, думал Желязко, все еще не верит, что с его вожделенными тремя веками покончено навсегда. От работы Налбантов отказался, Желязко предложил ему подумать, но тот только еще раз попросил не относиться к нему как к преступнику. Может, думал, что новой власти осталось жить считанные дни, тем более что в столице действовала Союзная контрольная комиссия. Не верил он этим нынешним. Смешно думать, что за какие-то там пятилетки можно сделать цветущей Болгарию. Страну, которую веками грабили и притесняли все кому не лень. Страну с жалкой промышленностью, убогими капиталами, без престижа на мировом рынке, на дипломатической сцене. Болгарам не дозволялось даже иметь своего царя — с самого освобождения и до сего дня на троне сидел чужеземец.
Налбантов не находил себе места, да и страх заставлял его молчать. К тому же вскоре начались процессы, и первыми загремели такие, как он, сумевшие пробраться на руководящие места. Их обвинили в саботаже, в расстройстве и без того еле дышащей экономики. Процессы были шумные. В лагерях в одну кучу смешались виновные и безвинные. Никого не щадили; открыто было заявлено: кто не с нами, тот против нас. А тощая, скрипучая от возраста и немощей промышленность гнала некачественную продукцию, подкашивала еще не окрепшие надежды. Люди боялись общаться с Налбантовым, перестали здороваться, и в один прекрасный день он окончательно понял, что его мечты о сохранении рода и состояния по крайней мере на три века — не больше чем болезненный бред. Еще не достигнув юности, болгарская буржуазия вынуждена была расстаться со всеми своими иллюзиями. Разоренная, задавленная, разрытая бомбами страна изо всех сил пыжилась, стремясь выпрямиться и встать вровень с другими. В песнях уже пелось не «о рабах, рабах труда», а о «героях труда», что особенно смешило Налбантова: никаким геройством теперь не наверстать то, что было упущено за несколько веков. Но через некоторое время ему уже стало невмоготу сидеть сложа руки и глядеть из окна на все происходящее — бросив дом, он уехал из города. Желязко, который больше ни разу к нему не обращался, даже не поинтересовался его дальнейшей судьбой — дороги их разошлись, и стало ясно, что им уже не сойтись никогда. К тому же в это время Желязко мотался со стройки на стройку и так же не щадил себя, как и раньше, когда гонялся по горам за сельчанами и старался убедить их в преимуществах коллективной жизни, а они за всю его самоотверженность и любовь к делу платили ему лютой ненавистью, какой и представить себе не мог старик Налбантов. И все-таки Желязко сумел их убедить, так он по крайней мере думал, пока не увидел всех этих крестьян на лесах новых заводов — не один он ринулся в город в те годы.
