В рощице мелькнула белая панама, под ней ухмыляющийся, полный золота рот; черт побери, кто это может быть? Солнце горело на золотых зубах, мешало увидеть. А человек все говорил и говорил не умолкая. Но кто это? И почему прячется, почему смеется из-за кустов?
— Глядим с братаном, идет кто-то, я и говорю себе: он это. Кому другому придет в голову бить пятки на этих камнях, верно? Отцовское-то тянет. Рано, поздно, а все-таки тянет, верно? Последнее время, верь слову, тут немало народу побывало. Как из дырявого решета сыплются, буквально, — сам знаешь, какой здесь лес, глаз не отведешь. А некоторые уж и доски и кирпичи навезли, времянки поставили — вот походишь немножко, сам увидишь. Или уже видел? Вон там — Карамихалевы, в той стороне — дочери Дихана, напротив — Врачковы, видишь, зелененький такой домик? А вон тот знаешь чей? Вылчо-дипломата, говорят, прямо из Швеции привез, не знаю, правда ли, — две комнаты, холл, кухня, ванная, веришь?
— Возможно…
— Чего-чего? Ты тоже надумал? Пора, брат, а? Ведь задохнемся в городах. За нами, чуть подальше, строятся Овчаровы братья и сестры. Наконец-то весь род вместе собрался. Поредел, конечно, раскидало многих, а все-таки не чужие, тянутся друг к другу, силу свою хотят почувствовать. Конечно, пообтерханные все, словно градом побитые — не узнать нынче прежних молодцов, помнишь, как они, бывало, гоняли на белых да на гнедых жеребцах. Постарели, говорю я братану, перышки-то повыцвели, побелели, а кто и вовсе без них остался, голым слизняком ходит… Такое наше дело, стареем, верно?..
Рядом вынырнула еще одна голова — блестящая, круглая, красная, похожая на земляную грушу. Ухмылялась остроумию братана, согласно трясла щеками.
— У нас тут и писатель завелся!
— Купил дом бабки Доны. Помнишь ее? Силен чертяка, ты еще о нем услышишь.
— Ты, Желязко, давно сюда не наведывался?
— Лет пять, не меньше, верно? — подхватил первый. — Мы с тех пор, как забили тут первый кол, тебя не видели.
— Заходи, малиновой наливкой угостим.
— Чего там малиновой. Откупорим одну из тех, из зарытых. Сто бутылок. Брата Ангела старшему сыну предназначены. Десять мы уже ему на Новый год подарили.
— Двигай и ты сюда, Желязко. Мы тут родились, нам тут и жить. Мы здесь каждую субботу-воскресенье. На дачу, что возле Римских терм, даже и не заглядываем. Больно уж много развелось там недужных да уродов. А сюда главное — чужих не пускать. Приезжай скорее. Здесь пока только мы да еще этот писателишка, но его уже раз побили прошлым летом. Черт с ним, он не мешает. Ходит по лугу голый до пояса и все о йогах да богомилах рассуждает. Хочешь, позовем? Янко, поди-ка кликни его, что ли?..
— Да брось, он, верно, не один, — хихикнул младший брат, красноголовый.
Желязко узнал обоих — это были братья Ангела Костадинова; самого младшего, Янко, он помнил плохо, но со средним, с Жоро, ему приходилось встречаться. Желязко знал, что Жоро инженер, учился за границей, одно время даже работал в министерстве, а потом вернулся, возглавил какое-то новое предприятие и занял первый этаж в доме брата. Что делает Янко, Желязко не знал, он был еще совсем мал, когда они с Ангелом рыскали по окрестным горам.
— Двигай к нам, Желязко! — кричали ему братья, — Узнаешь, что такое настоящее вино! А от этого чертова города лучше держись подальше!
То же самое, только про деревню, когда-то говорил Толум, их отец: «Деревня? Да гори она огнем. Народ в деревне дикий и злобный». Все тут — от вырубки и корчевки кустарника, пахоты и сева до уборки урожая — сплошная мука. Земля щедрая, ничего не скажешь, благодарен ей Толум, но люди ненавидят друг друга, злобствуют, особенно когда кто выбиваться начнет, за жилы вытягивать себя из захолустья. Потому, коли уж есть что у кого, жмется изо всех сил, копит на черный день. Сам-то он словно заново на свет народился, когда сын увез его в город. Первый раз понял, что бывает совсем другая жизнь. И Толум благословлял город и тех, кто его придумал. Даже слезы навертывались. И внушал обоим, Ангелу и Желязко, работать не покладая рук, не поддаваться ни усталости, ни отчаянью, хотя своими собственными руками больше ни к чему не прикоснулся. В сущности, он давно уже ни к чему не прикасался — давать деньги в рост оказалось гораздо приятнее; поговаривали, что он-то и развязал кошелек с припрятанным золотом, отдал его на обзаведение налбантовского дома. Теперь уже некому было ему завидовать, ставить палки в колеса. Бил себя в грудь Толум — детей вырастил, внуков пристроил; вскоре он уже считался примерным гражданином, лучшим в своем квартале.
— На всех, бывало, смотришь как на врагов, — до сих пор слышится Желязко его голос. — Арбуз ли вырастить, поле убрать — чистый ад, не жалеет природа человека, Желязко. Я и раздумывать не стал, ты знаешь, сразу новую жизнь признал и уехал.
