Пес клубком подкатился к нему, полный жадного стремления броситься наконец в схватку. Рванулся вперед, громкий лязг зубов резанул воздух. Желязко отшатнулся в сторону. Когда пес бросился во второй раз, он вскинул палку, замахнулся и ударил его по голове. Пес кувыркнулся и с новой силой бросился ему под ноги. Желязко упал, палка отлетела в сторону. В следующее мгновение Желязко, улучив момент, вывернулся из-под самой собачьей морды, схватил камень и швырнул его прямо в разинутую пасть. Пес опять отступил, а Желязко подобрал палку и, использовав узенькую щель, которую оставил ему мгновенный испуг зверя, бросился на него с громким яростным криком. Пес дрогнул, бросился к кошаре. Желязко — за ним. Наклонился, схватил камень и на этот раз попал. Пес остановился, взвыл и снова повернулся к человеку — верно, решил воевать до конца. Он ждал, стиснув челюсти, бока его тяжело содрогались.
— Эгей! — раздался из-за кошары чей-то возглас.
— Есть тут кто живой, черт побери! — заорал Желязко.
— Назад, Черныш! Назад! — Человек старался перекричать собачий лай.
Наконец он показался, изжелта-смуглый, черный, в вязаной шапочке вроде тех, что зимой носят туристы.
Желязко видел его впервые.
Человек прогнал пса. Привел Желязко в хижину, налил воды из кувшина. Желязко напился, поблагодарил кивком.
— Каким ветром занесло тебя к нам, побратим?
Голос потряс Желязко. Он что, издевается?
— Нашел побратима — твой пес меня чуть не растерзал.
— Ну, где ему…
— Сам-то ты откуда?
— Митрьо не помнишь?
— Как?
Алюминиевая кружка дрогнула в руке Желязко.
Он знал этого человека, но «побратим»? От него скорее можно ожидать удара обухом — и есть за что. Желязко невольно отступил к дубовой двери хижины, за ней по-прежнему грозно рычал взбешенный пес.
— Узнаешь?
Желязко словно ударили по глазам.
— Митрьо?..
— С твоим отцом дружки были, побратимы.
«А со мной — враги», — подумал Желязко. Словно другой человек говорил с ним, чужой, незнакомый, из какого-то далекого мира. Слова большие, нескладные, руки — тоже. Желязко остановил на них взгляд. Попался? Пусть говорит что хочет, он выслушает. Не ругаться же с ним, нет у него теперь таких слов. Осторожно повел глазом на оконце: лесной простор звал, манил в зеленую даль, коварно припрятав свои тайны.
— Откуда тут кабаны? — Желязко решил отбросить все черные мысли.
— Кабаны-то?
Митрьо запрокинул голову к потолку и долго смеялся, прикрывая ладонью беззубый рот. Притворяется?
— Неужто твои?
— Сто тридцать стало за короткое время. Желудей — сколько хочешь. Да и фураж сюда доставляют из «Родопы». Ты по делу?
— По делу. — Словно цепи сняли с него эти слова.
— Так я и думал. На машине?
— Да нет.
— Верно — какая тут машина, в этой глухомани. Фураж вожу на осле. Вон он где.
Затрещала деревянная кровать; хозяин, устроившись поудобней, принялся рассказывать о своей работе. Сам за нее взялся, пришлось-таки поломать голову, но ведь никто его не насиловал, вот он и не отступился — выдержал. Какое-то время крутился тут с ним один сбежавший из школы цыганенок, да отец забрал, побоялся, что скажут, будто он нарочно спрятал сынишку. Голос Митрьо звучал мягко и доверчиво, хотя он и возился с утра до ночи с этими ненасытными полудикими хищниками. Желязко слушал его, постепенно успокаиваясь, правда ни на минуту не забывая, кто сидит перед ним. И глаз с топора не сводил. Второй проведенный в лесу день снова сделал его предусмотрительным и осторожным, неприятности могли подстерегать его за каждым холмом, за каждым поворотом — горы обманчивы, как гадючья кожа. Здесь вполне можно получить удар обухом, и не только обухом — Желязко не слишком рассчитывал на прощенье. В те безумные дни он возглавил молодежную группу. Попал на заметку и Митрьо. Как обычно, пришли за ним в полночь, когда соседи уже спали. Ни в одну дверь не стучался Желязко с такой осторожностью и такой злобой, как в крепко запертую дверь бывшего полицая Митрьо. Он имел на это право — единственный, кому удалось живым вырваться из тюрьмы. Митрьо вышел к ним, накинув на плечи полицейский китель, чем еще больше озлобил ребят. Защелкали затворы, еще немного, и порог окрасился бы кровью, но за дверью раздался истошный детский крик. Девочка в длинной рубашонке выскочила в темноту и бросилась к Митрьо. Обхватила колени, принялась карабкаться к отцу на грудь. Это была его старшая дочка. Все застыли. Митрьо поднял ее, девочка обхватила руками отцовскую шею и замерла. Наступило замешательство. Ребята зашевелились, забормотали что-то невнятное. Желязко тоже растерялся.
— Вызывают тебя в участок, — нашелся наконец Дихан, самый старший из ремсистов[11].
— Зачем, Дихан? — спросил Митрьо.
— Нужно задать тебе несколько вопросов.
— Спрашивайте здесь.
— Здесь нельзя. Ты должен расписаться.
— Я не умею писать.
— Умеешь, Митрьо, умеешь. Давай шагай, нам некогда.
Вышли из соседних домов люди, выглядывали из окон, но никто не решался подойти поближе, подать голос. Девочка, словно пиявка, впилась в шею отца и не шевелилась.
— Хватит, — сказал Желязко, — оставь ребенка и пошли.
