И помог Желязко перейти в соседний район, естественно свалив на него все свои тамошние грехи. Желязко смолчал. И опять с прежней яростью кидался туда, где, как ему указывали, затаился враг — готовый вредить новой жизни. Желязко окончательно замкнулся в себе. Он привык по сто раз повторять одно и то же. И тут почувствовал, что Ангел Костадинов опережает его — начальство явно отдавало ему предпочтение. И все-таки Желязко встречал в штыки каждого, кто пытался бросить тень на сына Костадина Толума — мол, давно ли он водил дружбу с бранниками и легионерами[10]. В те тяжелые времена не было рядом с ним более верного и исполнительного человека. Мог ли Желязко его не поддерживать? Ведь ему так был нужен умный и образованный помощник. Вспомнить только, какие листовки печатал Ангел на гектографе — словно молнии сверкали над селами. Не повлиял да их отношения даже большой процесс, когда каждый подозревал каждого в том, что он-то и есть затаившийся враг. Три раза не соглашался с комиссией, предлагавшей убрать Ангела из района. С лучшими друзьями ссорился, но не уступил. Ангел Костадинов был нужен на своем месте.
Вросший в землю крестьянин ни за какие блага не хотел предлагавшегося ему равенства. Вцепившись в свое поле, милее которого для него не было ничего на свете, он не верил никаким обещаниям. Очень скоро имя Желязко стало для всех ненавистным, а машин все не было. Сельчане и слушать не хотели о равенстве и изобилии. Воевода прятался от него. Стыдился. Не мог он спокойно смотреть, как собственный его сын идет против народа, да еще заодно с сыном Костадина Толума. Но куда было податься старому? Даже в лесу стало тогда тесно. Поэтому, заставив отца дать расписку в том, что он добровольно согласился быть, как все, Желязко забрал, что мог, и вместе о Тиной подался в город. Через две недели туда заявился и Ангел Костадинов — без единой царапины, лисица. С тех самых, пор и стал его бояться Желязко. От себя-то он не мог скрыть, что его отъезд в город — просто бегство, хотя он и основал несколько кооперативных хозяйств. Впрочем, это было известно всем, и если о чем и жалели сельчане, то только о том, что дали ему возможность убраться подобру-поздорову — они ведь не знали, каким смертным боем бил его Воевода и как он потом отлеживался, закутанный в свежесодранные овечьи шкуры. Но зато вскоре после его отъезда председателя Дихана нашли задушенным в силосной яме.
Летели дни — все то же небо, та же земля, родившая его и постлавшая ему под ноги свою ширь. Не было дома в округе, где не знали бы сына Воеводы.
А сейчас ноги его словно приросли к холму. Кого, чего он страшился?
Вдали залаяла собака. Он отскочил к дереву, схватил камень. Лес был все тот же; Желязко медленно по густой траве, пьянея от запахов тимьяна и мяты, спустился с холма. В зеленом мареве вдруг возникло ведро, полное молока, с пышной шапкой шумящей пены. Колени подогнулись сами собой.
Собак можно обмануть, если идти против ветра. Когда-то Желязко таким образом заставал врасплох пастухов, чтобы изъять у них то, что полагалось по продразверстке. Пастухи страшно ругались, натравливали собак. С собаками было хуже всего, небо раскалывалось от их лая. Он залез на ближайшее дерево, снова взглянул на кошару. Вместо клубящейся тучи овец за оградой хрюкали кабаны с поблескивающими на пенных мордах клыками — кабаны грызли друг друга, рвались на волю. Но кто их тут запер? Зачем? И этот лай… Страх перехватил горло. Не успел Желязко спуститься на землю, как откуда-то выскочила большая черная собака. Выбора не было — надо было испробовать последнее средство. Или он пойдет дальше, или свернет к черту шею этому одичавшему псу. Как некогда, потянулась рука к поясу, ища оружие. Но времена стояли мирные. Ушли в прошлое и облавы, участники которых запасались собачьим ядом. Прямо перед ним бушевало возмездие — прыгало, грызло воздух, все больше и больше разжигая себя яростным лаем; кабаны вскинули свирепые морды, тоже готовые ринуться на него.
Вот он конец, подумал Желязко. Позорный, жалкий конец. Но не побежал, не полез на дерево. Выдернул из-под ног суковатую жердину и двинулся навстречу собачьей пасти. Его снова охватила дикая жажда бить — молча, беспощадно, в тело словно бы опять впились острые собачьи клыки, так щедро пометившие его в свое время.
