И Желязко вдруг увидел себя всего как есть, ничуть не изменившегося с детства, чуть пообтесавшегося, но по-прежнему дикого; ни в кого не стреляющего, но ежедневно и ежечасно понемногу убивающего и себя и все, что мило и дорого сердцу. Зачем? Кто направил его злобу против всего хорошего? Ведь немало и хорошего было на его пути. Каждому мог показать он свои синяки и шрамы, но в то же время и свои радости: годы учебы, встречи с самыми разными людьми, стройки, о которых когда-то он не смел и мечтать, бессонный, неустанный труд. А главное — то, что никто тебя не преследует и не убивает, что и ты тоже никого не преследуешь, не убиваешь, только созидаешь. Никогда, ни в буйные молодые годы, ни потом, Желязко не щадил себя. Ни в чем. Даже сыновняя любовь не остановила его, и отец, наверное, так и не понял, почему пошел против него его собственный сын, зачем хочет сломить его гордость. Неужели они никогда не поймут друг друга? Но разве не для того, чтоб получить прощенье, карабкается он среди ночи по этим кручам. Не железным был Желязко, время его было железным. Случалось, что пули пронзали и тех, кто пек хлеб для стрелявших. Дорога петляла. Поспешность вела к убийству, промедление — к смерти. Ему говорили, что нужно сделать, и он бросался выполнять — еще не остывший от плетей тюремщиков, гневный, безумный в самой своей вере, грубый. Зачем? Гнев, поворот дороги — все обрушилось на него слишком внезапно. Полицаи лежали мертвые, белая вода размывала окровавленный хлеб. Бескровная борьба оказалась еще более жестокой, думал он. Сейчас он один. Может делать, что захочет, думать — о чем подумается, идти — куда пожелает. Не то что провокатор, которого он когда-то поймал на улице, несмотря на его фальшивую бороду. Значит, он ничего не боится? А может ли он, как Воевода, сказать, что лес принадлежит ему, а он — лесу? Нет, ему бы только выдохнуть все, что собралось в груди, и потом вернуться — таким, каким он всегда хотел быть.
