Сначала эта небесная нитка показалась ему следом реактивного самолета, потом хвост превратился в крыло, крыло — в вертолет. Висит над лесом, перебирает дерево за деревом, ветку за веткой, листья, заглядывает под папоротники и кусты самшита, в глухие заводи, в прогрызшие скалу пещеры. И все это из-за него. Почему всех так беспокоит его исчезновение? Или опять срочно понадобилось его присутствие на каком-нибудь заседании? А может, снова нужно заступаться за тех четверых жуликов, которые упорно изображают из себя невинных младенцев, не понимающих, за что их таскают по судам и почему Желязко сердится и грозится окончательно махнуть на них рукой. Потом вспомнил — ведь за ним должны следить юные разведчики, которых он обвел вокруг пальца, когда выломал зарешеченное окно и скрылся в бескрайнем лесу. Желязко даже показалось, что он слышит скулеж служебной собаки, звон металла, тяжелые шаги подкованных башмаков — сухие ветки дружески предостерегали его. Низко опустились глухие тучи, и Желязко спрятался, прижавшись к толстому стволу. Перевел дух. Прислушался еще раз — сердце колотилось в груди торопливо и громко, словно удары бубна. К черту! Опять ему мерещится всякая ерунда. Никто и не думает его преследовать. Они квиты — ребята приняли его за преступника, а он отомстил им, сбежав чуть ли не из-под самого их носа. Вряд ли они станут целую ночь бродить по его следам. И все-таки что-то шептало ему, что это-не так, что они бросились в погоню и сейчас ползут по его следам, подстерегают, а с ними и это висящее над скалами чудо.
Лес затих. Сколько укрыл он преступников и преследователей, сколько следов, бывших и будущих? Желязко раздвинул влажную листву, прижался к ней разгоряченным лицом. Пусть побегают, поползают за ним по пятам — он снова оставит их с носом. Чего ему бояться — он рожден этими горами, вспеленат их голубовато-зеленым покрывалом, вскормлен их воздухом. Он идет своей дорогой. А ребята пусть себе идут своей. Да и что они могут ему сделать, даже если поймают? Ему вполне достаточно того, что он уже раз перехитрил их, щелкнул по ребячьему самолюбию. «Полковник, — скажет он, — неужели нельзя было найти другого занятия для ребятишек?» — «Что? Почему?» — станет тот заикаться, когда узнает, с кем имеет дело. «Здесь, в горах, мне ничье покровительство не требуется — я ведь и родился вон под той вершиной». — «Но к-как же… — еще сильнее будет заикаться полковник. — Мы… д-да… черт побери, какой это балбес… сержант!.. Я вот что подумал, д-да… у тебя ведь ревматизм? А ходишь в такой обуви по сырому лесу. Эй, сержант, ты еще здесь? Сапоги товарищу… — И, крепко потерев шею, скажет: — Так что я хотел сказать?.. Да…» — «Спасибо за сапоги!» — «А, ничего, пожалуйста!.. Твой парень в позапрошлом году, говорил я тебе или он сам сказал? Так вот, он получил значок за отличную воинскую подготовку. Замечательный парень. Ловкий, чертенок, по деревьям лазит, как кот, кручи, скалы — все ему нипочем, д-да!» — «До свиданья, полковник!» — «Спешишь? А то, может, с утра пораньше форелькой полакомишься — здесь все наше. И кофе есть. Да какой! Колумбия!» — «Меня ждут, — соврет ему Желязко. — Очень ждут, надо спешить. А за сапоги спасибо! — И повторит, не дав полковнику прийти в себя: — До свиданья, полковник!»
На полпути обернется — полковник успел уже послать людей за форелью, за кофе, стоит крутит головой — блестит из-за ветвей козырек фуражки. Удивляется? Нечего удивляться. Должен же он понимать, что не нуждается Желязко ни в его помощи, ни в колумбийском кофе, хотя сейчас самое время выпить кофейку. Эх, и поел же он форельки когда-то, носясь на своей «летучей стреле», но ведь когда это было — не меньше ста лет назад! А может, вчера? Да, немало всего выпало на его долю. Кому завидно, может попробовать, а потом, коли захочет, и углубиться в эти бескрайние леса.
Так утешался он, укрывшись в объятиях тишины. Обманывал сам себя. Только чтобы не думать все об одном, об одном. Потому что разве он знает, да и вообще может ли узнать когда-нибудь — где именно бродит правда о его жизни, на каких дорогах отпечатались ее пыльные следы? Вот только еще разок перевести дух, и, может быть, мгновение спустя все станет совсем другим, и глаза его увидят наконец свет.
