Прикоснувшись к глазам, он почувствовал под пальцами шершавую, грубую древесину. Значит, на нем все еще была старая дядюшкина маска из забытого шкафа в подвале. Стоило дотронуться до нее, как Карлмана охватила волна теплых мыслей, и туманное безразличие, сковавшее его прежде, развеялось. На краткий миг он ощутил глубокую связь с Бульрихом и, более того, со всем Холмогорьем и его обитателями. Это было одно из тех редких мгновений чистого счастья, когда сердце радостно заходится при мыслях о жизни: та представляется прекрасной – возможно, из-за голубого летнего неба и кукурузного поля, колышущегося на ветру, – и душа переполняется теплом, добрыми мыслями о семье, друзьях и знакомых далях.
Карлман очень четко ощущал эту связь, но в то же время понимал, что ее легко можно разорвать.
Холодный ветер с такой силой дул в лицо, что даже сквозь маску квендель ощущал покалывание, как от тысячи булавок. Он поднял голову и увидел, что перед ним открывается мрачный вид. От внутреннего двора почти ничего не осталось, кроме тусклых очертаний по краям дыры в безвестность, похожих на медленно растворяющуюся картинную раму.
У Карлмана перехватило дыхание. Он, без сомнения, смотрел на бесплодную пустошь, которую вместе с друзьями видел в туманной мгле в Волчью ночь. От тревожного пейзажа его отделяло всего несколько шагов. Карлману в страхе почудилось, что оттуда к нему тянутся холодными пальцами злые силы. Переливчатая игра огней исчезла, и в воздухе поплыли бледные клубы тумана. Они висели над коричневатым, заросшим травой холмом, который возвышался над равниной почти на двадцать локтей и теперь начинал четко вырисовываться.
Карлман заметил на нем темный прямоугольник – дверь на склоне. Перед ней в землю были воткнуты длинные шесты. Не двигаясь с места, он с ужасом смотрел на них, как раньше, когда видел им подобные на рыночной площади у Жабьего Моста, в тумане у реки Зайчатки и в саду сестер Кремплинг. Сейчас на шесты вместо масок оказались насажены черепа представителей великих и малых народов. Этот холм был могилой.
Карлмана охватило неудержимое беспокойство, как и в последнюю ночь жизни матери. «Какое ужасное место, – подумал он, – именно таким я представлял себе край мира».
Высоко в пустынном небе парили несколько черных птиц. Их хриплые крики разносились по ветру, словно голоса затерянных душ. Молодой квендель внимательно пригляделся ко входу в курган. К его неизмеримому ужасу, от двери исходило бледное свечение, становившееся все ярче, словно кто-то с фонарем приближался к ней из глубины холма.
Несмотря на расстояние, Карлман слышал шаги и шорох, как будто по земле тащили что-то большое и тяжелое. Мать тоже рассказывала о подобных звуках, доносившихся из тумана. Горло сдавил страх, казалось, тот, кто медленно пробирался к двери в кургане, уже сомкнул ледяные пальцы на его шее. Молодой квендель бросился наутек, будто дичь, уловившая запах хищника.
Однако бежать он мог только в пустошь, потому что позади не было ничего, словно он стоял спиной к пропасти. Последние следы окрестностей Баумельбурга исчезли, оставалось только идти вперед или в сторону, а все пути вели в призрачные земли. И даже если удастся спастись от того, кто там маячил, дороги назад, скорее всего, уже не будет.
И все же он не хотел ждать и смотреть, как к нему приближается чудище, а потому склонил голову и приготовился броситься влево. Карлману показалось, что засохший вереск зашелестел. Ему вдруг очень захотелось избавиться от старой громоздкой маски; он потянулся к ней обеими руками, собираясь снять, и тут деревянный лик словно заговорил с ним.
«Смотри туда, юный квендель! – услышал он глуховатый голос, который доносился издалека, но вместе с тем звенел в его голове. – Посмотри туда, и чары спадут».
Карлман не послушался, и голос зазвучал настойчивее:
Последние слова прозвучали приказом.
Во всяком случае, терять Карлману было нечего, ведь его жизнь висела на очень тонкой ниточке, сплетенной из дымки и паутины забытых склепов, – по крайней мере, так ему подумалось.
Что-то в этом странном голосе показалось смутно знакомым. Память всколыхнулась, и Карлман решил рискнуть и поверить маске, ведь больше ничего не оставалось.
«Забудь о страхе!» – напомнил он себе. Под маской Бульриха Карлман вскинул подбородок и уставился прямо перед собой.
В черном проеме двери смутно вырисовывалось исхудалое существо – кожа да кости, – с которого свисали клочья тряпья или тумана, шевелясь на ветру. Внезапно раздался протяжный, пронзительный крик – вопль прошлого горя и грядущей печали.
Карлман понял, что больше не в силах этого выносить. Он согнулся под тяжестью нестерпимого звука, сорвал маску и зажал уши. Голос в голове утих, словно даже ему нечего было противопоставить крику из вечности.
