Гортензия была тронута искренностью его речи. В конце концов, решила она, уснуть все равно уже не удастся, так почему бы не оказать соседу услугу? На улице, конечно, сыро и ветрено, но короткая прогулка скажется благоприятным образом, ведь после нее еще больше ценишь тепло мягкой постели. Гортензия ожидала, что ночью в доме старика Пфиффера будет темно и тихо. Тогда Бульрих, вероятно, сразу вернется к себе, никого не разбудив.
– Хорошо, если это так много для тебя значит, пойдем, – согласилась она. – Только подожди, я оденусь, а ты пока подкрепись чем-нибудь. – Гортензия указала на маленький столик с подносом. – Так ты не замерзнешь на ночной прогулке, – добавила она, ободряюще подмигнув соседу. Оставив его наедине с напитками, Гортензия вернулась в спальню.
Маленький домик Одилия притулился под остроконечной крышей, которая скрипела от каждого порыва ветра. Иногда ветер бросался на стены то с одной, то с другой стороны, как на беззащитный корабль в открытом море, яростно стучал по закрытым ставням и с глухим воем лез в дымоход; казалось, он хочет попасть внутрь. Совиные крики давно стихли… Быть может, птица скрылась в каком-нибудь углу или вернулась в безопасное дупло в лесу; пожалуй, такая буря слишком сильно взъерошила ее перья.
Рыжий Райцкер спрыгнул с теплого кресла. По шерсти пробежала дрожь; от усов до кончика хвоста каждая ворсинка говорила об опасности. Даже любимое место перед камином сегодня не казалось тихой гаванью. Кот чувствовал, как что-то просачивается сквозь толстые стены, дубовые ставни и дверь с двойным замком.
Где же хозяин? Поскольку он не появлялся, Райцкер задумался, быть может, стоит предупредить другого, самого умного из всех двуногих созданий? Как же он раньше об этом не догадался?
Что-то древнее и враждебное было уже совсем рядом, начиная расползаться по дому.
Гортензия вернулась в гостиную, переодевшись в теплое платье, поверх которого набросила старую куртку. Бульрих и в самом деле сделал глоток из графина с айвовым ликером. Она знала, что этот напиток, настоянный на меде, его любимый, и была рада, что старый картограф прислушался к ее совету.
– Угощайся, пожалуйста, – сказала она и тут же спохватилась: – О нет, подожди. Я тоже собираюсь немного подкрепиться.
Если бы они шли в какое-нибудь менее гнетущее место, она вполне могла бы насладиться прогулкой. В детстве Гортензия обожала ночные тайные вылазки, это всегда было необычно, немного страшно и требовало смелости. «Глупо думать сейчас о детских шалостях, – мысленно отругала она себя, – это, должно быть, все от нервов и бессонницы».
– Давай лучше пойдем прямо сейчас, – сказал Бульрих, беспокойно оглядывая комнату. – Только фонарь прихватим.
– Хорошо, – ответила Гортензия и, слегка насупившись, отставила рюмку с ликером. Странности Бульриха бывали порой невыносимы.
В прихожей она достала из шкафа темно-зеленый сверток, рядом с которым стояли походный фонарь и толстая трость, – это оказался старый жилет с меховой подкладкой.
– Вот, надень, – сказала Гортензия обычным властным тоном. – Его носил мой отец, теперь жилет должен быть тебе впору. Без куртки и в одних тапочках замерзнешь, а мне не хочется беспокоиться о том, что ты простынешь. Обуви на твои ноги у меня нет, так что наверняка промокнешь, но хотя бы телу будет тепло.
Бульрих повиновался, погрузившись в раздумья. Если бы она попросила его надеть еще и меховую шапку, он, вероятно, тоже не стал бы спорить.
Оба молча вышли из дома. Гортензия зажгла походный фонарь и вложила старую трость в руку Бульриха – она сама не знала, зачем взяла ее с собой. Даже на лестнице ветер дул так немилосердно, что Гортензия сгорбилась и задрожала. Одинокий фонарь в беседке покачивался с тихим скрипом, а сухие розовые плети стонали под порывами вихря, будто печально вздыхая. Над садом, казалось, нависла темная тень, и Гортензия вдруг разделила опасения Бульриха. Пусть она и не боялась серых сов, ей все же захотелось вернуться и укрыться в уютном доме.
От ворот сада до тропинки, ведущей на деревенскую площадь, отделяли всего несколько шагов. Все так же молча, но слаженно шагая бок о бок, путники подозрительно вглядывались во мрак впереди, но, куда бы они ни посмотрели, повсюду было черным-черно. В любую другую ночь, если бы мерцала луна, в такой тьме кругом чудилась бы угроза.
Еще не дойдя до центра площади, они выхватили светом фонаря нечто огромное неправильной формы. Гортензия и Бульрих остановились, словно у могилы, которая взывала к благоговению и требовала безмолвного почтения памяти от всех, кто проходил мимо.
– Не могу поверить, что это произошло прямо у меня на пороге, – прошептала Гортензия.
