Расходились все с чувством, что приняли правильное решение. Любопытство смешалось с горем, врожденная решимость и стремление действовать возобладали над горьким унынием и печалью. Они поедут в Баумельбург ради Бедды и всех квенделей Холмогорья, чтобы их не одолели никакие темные силы.
Неделю спустя холодным утром, когда Зеленый Лог снова накрыл густой туман, принесший с собой мороз, Карлман сошел по лестнице со второго этажа и застал Бульриха за поздним завтраком в зеленой гостиной. На дядю, такого заботливого, всегда можно было положиться, молодому квенделю это нравилось. Бульрих был с ним внимателен, оставлял одного, когда возникала необходимость, и находился рядом, когда племянник в нем нуждался.
Карлман переживал ужасное время, потому что только теперь понял, каково это – навсегда остаться без матери. Первые несколько дней после похорон Шаттенбарты провели в полном уединении. Только Гортензия время от времени заглядывала к ним и приносила из кухни и погреба что- нибудь вкусненькое. При этом не забывала упомянуть, что подготовкой к путешествию в Баумельбург она занимается лично вместе со стариком Пфиффером. Бульрих был уверен, что беспокоиться не о чем, и потому медлил со сборами, как и Карлман, которого в последние ночи мучили тяжелые сны.
«Если бы я вернулся в Звездчатку и сейчас жил один, то, наверное, превратился бы в одинокого и ворчливого квенделя, как Эйхаз у реки», – подумал Карлман, глядя на Бульриха устало, но с невыразимой благодарностью.
Дядя дружелюбно кивнул племяннику.
– Будь так добр, передай мне кисет с табаком и трубку, которые Гортензия вчера снова спрятала за деревянной шкатулкой на полке. А потом садись рядом и поешь вместе со мной как следует. Потому что, хрупкий ты моя грибочек, щеки у тебя совсем впали и весь ты какой-то бледный. Так что очень советую подкрепиться гречневой кашей с маслом и клеверным медом.
Карлман сделал все, как было велено: передал Бульриху курительные принадлежности и сел напротив. Он молча взял тарелку, в которую дядя положил солидную порцию дымящейся каши из тяжелой кастрюли, стоявшей на столе между чайником и хлебной корзинкой.
– Мед у тебя справа – это подарок от нашей соседки. Она купила его у Ансегиселя, в восточных холмах, и я могу только согласиться с дорогой Гортензией: мед с Заливных лугов в этот раз особенно хорош, – сказал Бульрих, сопровождая слова еще одним внимательным взглядом.
Погрузившись в размышления и не подсластив первую ложку, Карлман зачерпнул горячей гречки. Он все дул и дул на нее, не решаясь попробовать. А потом вдруг отодвинул тарелку и бросил ложку, которая стала медленно тонуть в каше.
– Во имя святых грибниц, что на этот раз? – Бульрих даже отложил трубку.
– Я видел маму. Она стояла у окна и смотрела на нас.
– Ох!..
Старый картограф умолк, невольно устремив взгляд мимо Карлмана в тихий сад, чтобы удостовериться, не ждет ли их на самом деле тощая фигурка возле бузины в едва рассеивающемся утреннем тумане. Но, хвала святым трюфелям, в саду никого не было. Только с нижних ветвей бузины, нахально сверкнув красной грудкой, слетела малиновка и приземлилась на старую деревянную скамейку. Прогулявшись до середины сиденья, она посмотрела на хозяина дома глазками-бусинками и торжествующе защебетала, как бы говоря: «Смотри-ка, старый болтун, я вовсе не сова». Успокоившись, Бульрих снова взглянул на племянника.
– Неудивительно, что тебе приснилось нечто подобное, совсем скоро после… – Он запнулся, раздумывая, как бы помягче закончить фразу.
– После того, как мы ее похоронили? – договорил за дядю Карлман. – Все может быть. Сегодня во сне мама казалась такой настоящей, живой, что мне показалось, будто она действительно рядом и наблюдает за нами. Мы были возле дома, готовились к отъезду в Баумельбург. Маме это, кажется, совсем не понравилось, она смотрела на нас грустно и встревоженно, но не как… не как… – Карлман тоже помолчал, а потом через силу добавил: – Во всяком случае, не как мертвая, я хотел сказать.
По спине Бульриха пробежал холодок, но старый картограф сохранил спокойствие и благоразумие.
– Может, дело в комнате, – принялся размышлять он вслух и вопросительно посмотрел на Карлмана. – До тебя доносится плеск фонтана, и это наводит на странные мысли, навевает странные сны.
– Нет, вряд ли, комната мне очень нравится! – возразил Карлман так решительно, что на лице Бульриха расплылась довольная улыбка.
