Проходили ли путники мимо, затем сворачивая на главную тропу, ведущую к усадьбе, отправлялись ли прогуляться излюбленным путем по берегу Сверлянки или просто двигались на восток – никто не знал. Теперь под курганом, где прежде устраивали семейные пикники, зияла яма, из которой Гизил Моттифорд выловил четырех путников, забредших в подземный лабиринт. На пологие луга у Сверлянки легла тень, ведь все узнали, что под ними пролегают зловещие туннели древних времен, забыть о которых было невозможно, когда собираешься беззаботно расположиться на луговой траве.
Надпись на гербе дома Моттифордов гордо гласила: «Неустрашим и вечен». Уже давно никто не проверял на прочность семейную неустрашимость, и вот Гизил собирался спуститься с несколькими крепкими помощниками в лабиринт, чтобы своими глазами увидеть большую погребальную камеру. Однако приближалась зима, и смелый план отложили до весны, когда даже не самый храбрый квендель сможет без труда пролезть под корнями. Так предположил Гизил и попросил Лауриха заложить дыру в земле каменной плитой.
Но с Волчьей ночью вернулось и ощущение угрозы, забытое за долгие мирные годы, и пришло время выяснить, смогут ли квендели защититься от нее, а если да, то как. Закрыть дыру в земле и поставить прочные ворота – очевидно простое решение. Однако многие сомневались, что этого будет достаточно, дабы не позволить мрачным теням прошлого проникнуть на луга. В конце концов, как можно удержать нечто неосязаемое?
– Святые трюфели, вы здесь совсем одни? – спросила Гортензия, которая первой вышла из экипажа, когда Йордис со спутником подошли встретить гостей.
Ответ был ясен: похоже, Лаурих в самом деле оставил сторожку на попечение престарелой служанки и столь же престарелого помощника из соседней деревни.
Безмолвный и почти без проблеска света, дом прятался за огромным каштаном с черными голыми ветвями, возвышающимся в тумане посреди двора. Повозки с пони не было, как и принадлежащего Лауриху Гринделя, огромного волкодава, который одним своим внушительным видом обращал в бегство незваных гостей. Биттерлинг мог бы кое-что рассказать об этом псе. Гортензия была почти уверена, что егерь вряд ли сумел отказать любимой дочери и отправился в Баумельбург вместе с ней и Моттифордами, ведь Эмбла вела очень уединенную жизнь с отцом и Йордис за высокими стенами сторожки и никогда прежде не бывала на маскараде.
– Да, все верно, мы здесь держим оборону, дорогая госпожа! – ответил вместо Йордис старый квендель и раскинул руки, словно показывая, что во дворе было гораздо больше народу, чем казалось.
Звентибольд вздрогнул. На самом деле этот жест, вероятно, служил приглашением двум грозным созданиям, которые, прежде невидимые, вышли из тени каштана.
– Молодцы, ребята! Лежать, Флинк и Ласка! – поприветствовал старик двух черно-белых пастушьих собак, которые подошли к новоприбывшим квенделям, принюхались и вскоре дружелюбно завиляли хвостами.
Биттерлинг вздохнул с облегчением. У него сохранились не самые лучшие воспоминания о встречах с собаками, по крайней мере, в сторожке, но с этими, как и с их хозяином, он был знаком.
– Здравствуй, Варин, – улыбнулся он старику, – ты бросил своих овец в пойме, чтобы составить компанию Йордис?
– Бросил, но не одних, – весело ответил тот. – За ними присматривает мой сын Эскиль на опушке Гнилолесья, но сегодня они придут ночевать в хлев. Мы уже давно не выпускаем стадо на ночь. Особенно после слухов о волках и прочих созданиях, – добавил он и с нескрываемым любопытством посмотрел в лицо старику Пфифферу, чтобы выяснить, имеет ли тот хоть какое-то представление о «прочих созда- ниях».
Одилий давно понял, кто перед ним. Это был старый квендель из Трех Мостов, Варин Гуртельфус, который, как и оба его сына, происходил из клана пастухов, издавна гонявших овец по широкой равнине между южной дорогой и верховьями Сверлянки вплоть до первых холмов Туманных Шапок. Даже жителям Трех Мостов редко удавалось увидеть Варина, который почти всегда бродил со своим стадом. Его добродушное морщинистое лицо, выдубленное ветром и непогодой, напоминало о том, что у него нечасто бывала надежная крыша над головой. Поговаривали, что однажды в юности он отправился за пределы Холмогорья на Вересковую пустошь, ведомый лишь жаждой приключений, чтобы провести там лето с пастухами из Запрутья, известными смельчаками. Варин до сих пор любил рассказывать о тех особенных днях, но больше никогда туда не возвращался. После той авантюры он охладел к дерзким поступкам, как будто раз и навсегда потерял вкус к опасности со времен путешествия на Восток, и с тех пор его даже считали особенно осторожным.
