— Вы правы, Пётр Апполинарьевич, время идёт. Скоро рассвет, а результата так и нет. Резюмирую… Женщину убили здесь, о чём свидетельствует пролитая кровь. Данная подворотня является конечным пунктом её пешей прогулки. Сами отмечаете, что подошвы обуви жертвы носят следы влаги. Ещё один момент, подтверждающий пешую прогулку убитой… Извозчики, работающие на набережной, номерные и все учтены биржей, найти такого труда не состовит, а извозчик этот — лишний свидетель связи убитой и убийцы. Женщину сопровождал поклонник, иначе, она давно бы была за воротами. Уверен, что вы уже слышали собачий рык и звон цепи за воротами. На ночь здешний дворник-сторож не отпускает собаку на всю длину цепи, чтобы не напугать и не навредить припозднившимся жильцам. Собачья будка должна находиться под окном дворника, собака лаем будит его в нужный момент. Вывод? Убитая жила в этом доме, потому нужно переговорить с дворником, такие незаметные люди много знают о своих жильцах, которых видят каждый день и имеют возможность говорить с ними. Вот, кажется, всё…
— Браво, Лавр Феликсович, — похвалил Вяземский полицейского. — Что же, стучите в ворота, будем дворника добывать.
Оба мужчины, занятые любимым делом, не чувствовали ни холода, ни голода, ни сонливости, ни усталасти. Они, как охотничьи гончие, шли по следу преступника.
Время шло, близился рассвет, но вот, наконец, зазвенела щеколда и калитка ворот отворилась, а в проёме появился мужичок с фонарём в руках. От появивщего накатило плотным облаком свежего перегара.
— Ктой-то там колобродит? Чаво безобразите, господа? Честной народ почивать изволит, а вы стучите, как оглашенные, спать мешаете. Почто людей тревожите? Фу, Агашка, замолчь! — разразился мужичок тирадой негодования, но собачий лай смолк.
— Полиция! — ответил Сушко и показал свой значок. — Милейший, проводи во двор, разговор имеется срочный.
Мужичок отсранился, поднимая фонарь выше, и проводил нежданных гостей во двор четырехэтажного дома. Вяземский, оглядевшись, обратился к мужичку:
— Представься, милейший.
— Так я Еремей Савельевич Бубнов, дворник здешний, бляха номер 117. Здесь все меня кличут Савеличем. Чего желаете, вашскоблагородь?
— Называй меня «господин полицейский», — поморщившись, попросил дворника Сушко. — Скажи, Савелич, проживает ли здесь молодая женщина двадцати-двадцати пяти лет, ходит в голубом платье с белым кружевным воротником и бордовой накидке, волосы светлые, шляпа соломенная с золотистым ободком?
— Так то ж вы Анфиску Груздеву описываете, господин полицейский, — качая больной головой, ответил Савелич, тяжко ему было с похмелья. — Здесь она проживает, на четвёртом этаже, в 12 нумере. Сама из тамбовских будет. Три года у нас обретается.
— Чём живёт Груздева? — снова спросил Сушко. — Чем на жизнь зарабатывает?
— Так Анфиска пошивом одёжи на дому трудится. Всех обшивает… И купчиху Громову со второго этажа, и капитаншу Свиридову, и Ляпишеву, супругу приказчика, и …
Знаком руки Сушко оборвал поток уточнений со стороны дворника и задал следующий вопрос:
— Что необычного ты, Савелич, заметил за Анфисой в прошедший день. Как себя вела Груздева? Нервничала, торопилась или, наоборот, спокойной выглядела? Вспоминай!
— Так давеча я поднялся раненько, кажется… Агата, пса своёго, покормил. Знамо, что собак во дворах, выходящих на набережную, содержать нельзя. Но Агашка мой, он ласковый и шибко не брехливый, тихо житвёт… Потом уж за метлу взялся… И мёл, мёл, мёл…
— Савелич, мил человек! — прервал Бубнова Лавр Феликсович. — С этого места твоего романа пропусти три главы и приступай к сути.
— Чего такое сказали, вашскоблагородь? — не понял дворник.
— Про Груздеву давай, Савелич. Про Груздеву… Когда видел её в последний раз?
— Ну… Я вечерять собирался, как она во двор выпорхнула расфуфыренная вся… Улыбчивая и радостная была. Спешила куда-то, — напрягая память, сообщил дворник, но сам разговор был ему в тягость, похмелье давало себя знать головной болью, дрожью тела и тошнотой.
— Поклонника её видел? — наседал на бедолагу Сушко.
— Со стороны, господин полицейский, — ответил дворник. — Страннный он, ей Бог… В чёрный плащ всё кутался да боком стать норовил… Лика своего не казал. Ростом же высок, а манерами на благородного походит. Вот…
Вяземский знал, что во время опроса свидетеля, Сушко перебивать нельзя, а все свои вопросы и уточнение следует оставить на потом, но в порыве внезапного озарения тронул Лавра Феликсовича за локоть. Сушко пристально глянул на судебного медика и согласно кивнул.
— Голубчик, — вкрадчиво произнёс Вяземский. — А вспомни-ка какое украшение было на шее у Груздевой? Опиши его, Савелич.
— Так была… Бляшка на тонкой цепи, шибко блестючая, верх круглый на пополам, а низ остренький такой, — напрягая память, ответил дворник.
— Золотое сердце, — поправил Бубнова Вяземский. — А теперь, милок, вспомни, та бляшка была чистая или с картинкой какой?
— Что-то там было намалёвано, не вспомнить сейчас… Никак, — потуги дворника были перехвачены силой похмелья, он ничего не мог и не хотел вспоминать, скорее бы в покое оставили.
