— Савелич, глянь-ка сюда, — Вяземский не оставлял попыток выяснить суть изображения на украшении Груздевой. В его правой руке появилась монета, а в левой он держал раскрытый бокнот с вложенным карандашом. — Возьми вот на четушку. Нет, не для пьянства, а лишь памяти для. Доволен? Теперь рисуй на бумаге знак, что на золотом сердечке увидел.
Глаза Савелича вспыхнули нездоровым, лихорадочным огнём, а в углах рта появились хлопья запёкшейся пены. Одной рукой он хищно хапнул денежку, и тут же взялся за карандаш, а другой схватил блокнот.
— Вспомнил, — гулко сглотнув, коротко бросил дворник. — Большой кружок, а в нём эдакая загогулина. Сказав так, в большой круг дворник поместил букву Р.
— Буквы О и Р! — подвёл результат своих усилий Вяземский. — У меня всё, Лавр Феликсович. А у вас?
— А у меня нет, Пётр Апполинарьевич, — возразил Сушко. — Скажи-ка, Савелич, а как двигался поклонник Груздевой и было ли что-нибудь необычное в его внещности?
— Он немножечко, совсе чуть-чуть, косолапил и постояноо берёг больное горло, — раздумывая, ответил дворник.
— Больное горло? — переспросил Сушко.
— Так он его всё время в какую-то тряпку кутал. Ей-ей, больной человек, — уточнил дворник.
— Шейный платок! — сделал вывод Сушко. — Савелич, к обеду жди нашего делопроизводителя, покажешь ему комнату Груздевой и свидетелей для обыска обеспечишь. Спасибо за помощь, мы уходим, а ты запри ворота и сиди смирно. Не дай тебе Бог в запой удариться. Ты меня понял?
— Так точно, вашскоблагородь! — ответил дворник и вытянулся по-военному.
— Где служил, братец? — улыбнувшись, спросил Сушко.
— Рядовой 36-го Орловского генерал-фельдмаршала князя Варшавского графа Паскевича-Эриванского пехотного полка, — гордо ответил бывший бравый солдат и теперешний дворник Бубнов, а потом с сожалением добавил. — Мои однополчане, братушки-побратимы у Шипки головы сложили — все полегли, а меня ранило сильно. По ранению и демобилизовали, так я в Петербурге осел… Живу-скриплю, круглый год двор мету да истопником зимой подрабатываю… Теперича, окромя Агашки, рядом со мной не единой живой души нетути. Не знаю уж, кто из нас раньше помрёт…
— Вольно, братец! И прости за жёсткость моего тона. Командира вашего, полковника Пичугина, Пётра Аристарховича я лично знал. Геройским оказался этот человек. И ещё, ради Бога, не пей, братец, не губи себя. Вас, живых свидетелей Балканских побед 1877–1878 в живых совсем немного осталось. Вот, держи рубль да потрать его на еду, а не на водку… — с горечью ответил Лавр Феликсович и, взяв Вяземского под руку, вывел того за ворота.
Рассвет настойчиво прорывался через серое северное небо — восток уже розовел всполохами утренней зари.
— Пора закругляться, Пётр Апполинарьевич, — решительно сказал Сушко. — Я в Сыскную, оставлю отчёт Путилину. Предлагаю встретиться у нас в полдень. Хочу совместно составить план розыска убийцы, и в этом ваша помощь будет определённо необходима. По пути в Сыскную я подброшу вас до дома. Весьма поучительной для меня оказалась возможность совместной работы, а знакомству нашему, я, тем более, рад.
— Из дома я телефонирую помощнику в морг Обуховской больницы и поручу заняться телом Груздевой. Карлу Альфредовичу я вполне доверяю, экспертное заключение привезу с собой ко времени вами обозначенному. Взаимно рад знакомству, Лавр Феликсович. Пора немного отдохнуть, мозгу требуется целительная пауза, — поделился своими планами Вяземский.
Пролётка отправилась в обратный путь. Вопреки предсказаниям Путилина, мещанин Лавр Феликсович нашёл с дворянином Вяземским общий язык, но не потому, что Сушко был каким-то особым или особенным, а потому, что сам Пётр Апполинарьевич этого пожелал. Нежданно-негаданно судьба сблизила два крепких характера, две самодостаточные личности, потому не столкнула их лбами, а свела вместе ради общего дела и взаимного интереса.
До сегодняшнего дня, среды последней недели уходящего мая, Санкт-Петербург буквально изнывал от душной атмосферы надвигающегося лета. Вовсю цвела сирень, благоухающим ароматом сдабривая запах пыли, тепла нагретого камня и металла. И тут, как дар северных небес, приключился внезапный дождь, обратившись настоящим ливнем. Майский, первый весенний дождь уж очень старался охладить житейский пыл столицы, которая бурлила, как котёл невообразимого варева.
Воздух наполнился мириадами отверстий, соединяющих небо и мостовые площадей, набережные, улицы и бульвары большого города. По этим природным отверстиям струилась влажная свежесть, она кружила головы горожан, оттягивала шум городской суеты на себя. Казалось, сам воздух обладал каким-то древним, давно забытым таинством текущей воды, прибежищем откровений и скрытого смысла человеческого бытия. Серость дождевого неба не мешала чистому, свежему и обновлённому сиянию куполов Исаакия, Казанского, Владимирского и Петропавловского соборов. Но первый дождь не бывает долгим, он мимолётен, как первый поцелуй.
