– Книга эта смешная, беззлобная и посвящена нашему прошлому президенту Чегоданову, который снова тщится стать президентом. Он выведен под именем Многолетов. Намек на долгую политическую жизнь, на стремление еще и еще раз избираться на пост президента, ибо народ желает видеть его на этом посту «многие лета». – Последние два слова Лупашко пропел басом, на церковный распев, что вызвало у слушателей одобрительный смех. – Президент Многолетов голый стоит перед зеркалом и не находит у себя пупка, а также не находит пиписьки. Это значит, что у него не было матери, с которой он был связан пуповиной. И у него нет семени, которое продолжит его род на земле. Он мучится вопросом: кто он такой? Откуда взялся? Кто его мама и папа? И почему ему, сироте, досталась в управление эта дикая страна Россия? – Лупашко комично гримасничал. Его маленькие черные усики скакали над румяной губой. На пухлых малиновых щеках играли детские ямочки. А кудрявые смоляные волосы сально блестели. – Наконец один из его друзей-разведчиков ведет его в заброшенный подвал с протекающими канализационными трубами, грязными кафельными стенами, где их встречает старый сантехник Тихон с бородой, в клеенчатом фартуке. Многолетов вдруг испытывает к этим кафельным стенам, разбитым унитазам, вонючим трубам нежность и любовь, которую испытывают к своей малой родине. «Кто моя мать?» – спрашивает Многолетов у сантехника Тихона. Тот ведет его в каморку с тусклой лампочкой, где стоит ржавая, окисленная ванна с какой-то жижей на дне. «Вот твоя мать», – указывает Тихон на ванну. И Многолетов чувствует к ванне сыновью нежность, благодарность, радость от долгожданной встречи. Обнимает и целует край ванны. «А кто мой папа?» Тихон указывает на изогнутый ржавый кран, из которого капает вода. «Вот твой папа». И Многолетов заключает в объятия кран, ловит губами пахнущие хлором капли. «А были у меня сестра и братья?» – спрашивает он у Тихона. Тот оказался акушером, принимавшим роды Многолетова. Тихон молча ведет Многолетова в соседнюю комнату, с тем же расколотым кафелем и тусклой лампочкой. На полу в ряд стоят одинаковые эмалированные ванны, в них застыло клейкое прозрачное желе, и в этом студне, как рыбий холодец, лежат голые сонные люди, как две капли воды похожие на Многолетова. «Вот твои братья, – говорит Тихон, – и если ты умрешь или перестанешь исполнять предназначенную тебе роль, то твое место займет один из твоих братьев». И Многолетов понимает, что он синтезирован и тайна его происхождения является русской династической тайной, сутью таинственной русской души, которой вовек не понять примитивным заморским мудрецам.
Лупашко торжествовал, хихикал, его черные, как маслины, глаза излучали веселое благодушие. А Елене вдруг стало неприятно это веселое глумление. Насмешка над «малой родиной», которую воспели русские писатели-деревенщики. Насмешка над славянофильскими, тютчевскими взглядами на «тайну русской души».
Почитатели Лупашко аплодировали. Какая-то нервная дама, похожая на остроносую галку, рвалась выступать. Какой-то бородатый, библейского вида, старик тянул к Лупашко исписанный лист.
Слово получили друзья писателя. Модный критик, болезненного вида, с лицом, на котором были смещены оси симметрии и нос уходил в одну сторону, а рот смещался в противоположную, – критик объяснял творческую сущность Лупашко:
– В своей прозе он срывает все табу, ломает все сургучные печати, удаляет все пломбы, которые культура повесила на человеческое существование. Он распечатывает все запреты, вскрывает все сейфы и выпускает на свободу множество духов, которые томились в темницах. Он – освободитель, и мы благодарны ему за ветры свободы, что веют в его романах. – Критик кончиком пальца трогал свой нос, словно старался поставить его на место. Но тот то и дело съезжал в сторону, и его лицо напоминало портрет художника-авангардиста, где губы, глаза и ноздри находятся в пугающей дисгармонии. – Один из его романов написан на матерном языке. И в этом Лупашко обнаруживает виртуозное красноречие, которому позавидует любой рецидивист на зоне. В романе утверждается, что мат на Русь принесли Кирилл и Мефодий и первый список русской летописи был написан на матерном языке.
Выступал писатель Акулинов, в оранжевой блузе, с головой похожей на желтую тыкву, увешанный амулетами, как буддийский монах:
– Прекрасно место в романе, где описывается венчание матери и сына и их первая брачная ночь. Замечателен текст, где ветеран войны из деревни Победа пишет письмо немецким ветеранам вермахта, в котором сообщает, что хочет сдаться в плен. Ирония Лупашко не злая, а добрая. Он словно поглаживает своих героев по голове. А мы погладим по голове Лупашко.
Акулинов подошел к Лупашко и погладил его по голове под одобрительный смех читателей.
