В дыму махры и самогона
Про Стеньки Разина челны —
Не про колымские зачёты,
Такие, знаешь, певуны,
Говоруны такие, что ты…
А Курагино моё всё в снегу,
А Туба моя недвижна, бела,
Жёсткий холод её взял на бегу
Под уздцы, с тех пор стоит, замерла.
И заснежен вдалеке березняк,
В нём с коровами не бродит пастух,
Вороньё там о каких-то вестях,
Знай, раскаркалось, летит во весь дух.
А Курагино моё далеко,
Сам не знаю, доберусь ли когда,
Вспоминать сегодня сладко, легко,
А была ведь это ссылка, беда.
Сибирь — печальная любовь.
Два года ссылки в том посёлке,
Где сани на зиму готовь
И жди медведя из-под ёлки.
Здесь лес сплавляли по Тубе,
Скотину содержали в стайке,
И представитель КГБ
Без нас ЦУ давал хозяйке.
И всё. Попал, как птица в сеть.
Тянулся срок, душа томилась.
И впрямь, о чём тут сожалеть?
За что любить — скажи на милость.
Меж сном и явью миг зубастый,
Как будто плоскогубцев щёлк,
Событий, лиц в их смене частой,
Проснувшись, не возьму я в толк.
Но что-то сказано мне было,
Быть может, послано с высот.
Не зря маячило, кружило,
Засасывал водоворот.
И голоса куда-то звали,
И я себя не узнавал,
И резкий щёлк холодной стали.
И яви утренний провал…
Темней и безжалостней ночи
И многозначительней сны.
Разгадывать их многоточье
Не каждому силы даны,
К тому же и памяти сбои,
Что гаснувший вдруг монитор,
Сон бедственный, ставший судьбою,
Внезапен, как выстрел в упор.
Теперь расшифровывать поздно
И смысла уже не найдёшь,
И сны разбредаются розно,
И ты их не ставишь ни в грош.
Струй крутящихся частокол
Посреди тяжёлых громад,
Он почти до неба дошёл,
Видно, нет для него преград.
Хороша ты, дорога ввысь,
В синевы раздолье и даль…
Как бы мы с тобой унеслись!
Да не пустит земли печаль.
Я всё внимательней и строже
Тот разговор, что начал сам,
Веду, пронзающий до дрожи,
С душой своею по душам.
К чему придём? Судьбой какою
Всё обернётся? Правда в чём?
Мой разговор с моей душою
На тайном языке своём…
Отринуть беспокойство
И в медленной тиши
Чертёж мироустройства
Читать умом души.
Но только на мгновенье,
И снова позабыть —
Постигнувший Творенье
Теряет жизни нить.
Тёмен век и день жесток,
И в грядущем смутно,
И какой отпущен срок —
Мыслишь поминутно.
Не суметь, не завершить,
Не минуть износа,
И последнего решить
Не успеть вопроса…
Но шептать от А до Я,
Не забыв ни строчки,
Чувствуя плечом края
Смертной одиночки…
Во сне мне снились зеркала,
Моё мелькало отраженье
Получужое. Ночь плыла
Почти неслышно, без движенья.
Едва себя я узнавал
Как будто нехотя, прощально,
Ныряя в сумрачный овал
Безмерной глубины зеркальной.
Не убывала тишина,
Рассказывая небылицы
Про тёмные причуды сна
И про зеркал ночные лица.
Я вброд переходил Неву,
Что невозможно наяву,
Но было так на явь похоже,
И так темна была вода,
И я неведомо куда
Брёл, как калика перехожий.
И этот сон я сберегу —
Там, вдалеке, на берегу
Недвижно мать моя стояла,
Объятий нам не разомкнуть…
Темна вода, неведом путь.
Сон, явь… Но разницы так мало.
Оттого настигает тоска,
Что на миг оставляет терпенье.
И привычно заводит строка
В дебри смуты, во мглу запустенья.
Там к свиданью готовы давно
Волны Стикса с тяжёлым их гулом,
Тени смертных, нырнувших на дно,
Там бессменным стоят караулом.
И обратных не сыщешь дорог.
Тёмен страх, и жесток, и нахрапист…
Боже! Если бы только помог
Ямб иль дактиль, хорей иль анапест…
Который год в снегах плутаю —
Кого ищу? Чего хочу?
Блеснет весна — на солнце таю
И вместе с осенью шепчу.
Как будто сквозь меня проходит
Земных времён круговорот —
То мечется и колобродит,
То остановится вот-вот.
Жизнь-дублёр пролетает во снах,
Никогда на замену не выйдет,
А умру, и посмертный мой прах
Никогда уже снов не увидит.
Плоть Вселенной приникнет к нему,
И пространств, и времён средоточье.
Поплывёт он в безвестную тьму,
Что во снах моих вижу воочью.
Всё больше тех на том краю,
Уму непостижимом,
С землёй сроднивших плоть свою,
Ушедших в небо дымом.
Строкой ищу ваш тайный свет
И памятью заветной,
Кричу отчаянно вам вслед,
Хоть знаю — безответно.
И от зимы, и от весны
Всё больше бед, всё меньше проку,
Сквозь полуявь, сквозь полусны
Я к своему спешу истоку.
И вновь воссоздаю себя
В той суетной знакомой смуте,
Где ненавидя и любя,
Искал судьбы своей и сути.
