Я вспоминаю свои ошибки — их было очень много в моей жизни, вспоминаю девушек, которых любил, которые любили меня. Однажды, лет, кажется, десять назад полетел в Москву, там жила девушка, которая была у меня первой, я ее очень сильно, по-мальчишески немного, но сильно любил. Приезжаю — а у нее муж, замуж, значит, вышла. Обхохочешься... Да... Всякое было... И вот, что тогда особенно врезалось в память: улетал, а когда самолет набирал высоту, я глядел вниз, на крохотные коробки домов, и вдруг все это мне показалось таким мелким, ничтожным, не стоящим внимания — эти домики, люди, любившие или не любившие друг друга в маленьких каменных коробках, как зверьки; и какая разница, что ее в одной из таких коробочек любит кто-то другой, не я, все это мелко, ничтожно... На миг мне удалось посмотреть на все это сверху, удалось, казалось бы, возвыситься над людьми, почувствовать то неуловимое, что вдруг оторвало меня от них (мне тогда именно так все и казалось), удалось вознестись над людьми с их мелкими, никчемными страстишками, с их глупым, пошлым, однообразным совокуплением, что называлось на их языке высочайшей радостью... Ощущение это понравилось, и позже не раз посещало меня, правда, не такое яркое, я в дальнейшем умом это понимал, а ощутить, как в первый раз не мог — не возвращалось то неуловимое чувство, что посетило меня в набиравшем высоту самолете. И когда приходили подобные мысли, я все больше убеждался в несовершенстве человека, убеждался, что людям свойственно много постыдных, нехороших черт, что люди падки на деньги, любят властвовать, льстивы, эгоистичны, самовлюбленны, и многие из них — пустое место, и имея деньги, не представит никакого труда купить себе союзников и единомышленников. Теперь-то я понимаю, как жестоко ошибался, жизнь наказала меня — вместо друзей и единомышленников я приобрел собутыльников и блюдолизов. Все это я теперь понимаю... Вспоминаю... вспоминаю... Другого, вроде бы, не остается... даже работая, вспоминаю...
Но иногда меня берет сомнение, мне даже страшно становится — ведь человек, которому ничего другого не остается как только вспоминать свое прошлое, которое к тому же оказалось пустым; как сгнивший орех (но это уж другой разговор) человек, который живет своим прошлым лишается ведь настоящего, значит, у него нет настоящего, или хотя бы так — настоящее у него намного скучнее и безжизненнее, чем прошлое. Но ведь у меня даже здесь, даже здесь, даже здесь есть настоящее — оно в моих руках, тоскующих по далекому прошлому... Боже упаси меня от этих мыслей, боже, мать твою, что же это такое?! Нет, нет, есть у меня настоящее, и я глаза’ любому, глаза и все прочее вырву, кто скажет, что нет у меня теперь настоящего и будущего...
Но все это не главное, потому что особенно часто — и это прямо наваждение какое-то — я вспоминаю мальчика, скачущего на коне в ночи. Мальчик скачет по берегу моря и кричит во всю глотку -а-а-а! — а что кричит, зачем — непонятно. Помню, что кричит, но забыл — зачем!.. Да! Руки у него выпачканы глиной. Скачет, ветер свистит в ушах, режет в лицо, копыта мягко стучат о песок, кричит и плачет. Счастливый мальчик!
И мне порой так хочется, чтобы он приснился мне, так хочется его увидеть, что я, ложась спать, начинаю молиться, ну, то есть, не молиться, конечно, не молитву читаю, а просто говорю — пусть мама и папа переживут это горе, пусть перейдут им мои силы, чтобы устоять, не сломаться раньше времени... И еще, я хочу, чтобы мне сегодня ночью приснился мальчик, скачущий на коне. Пусть я увижу его перепачканные, маленькие руки, услышу судорожный вопль из его горла, вопль сладкого отчаяния — тогда я буду знать, что он на коне, что он не упал с коня...