Он спрашивает, я отвечаю и на коленях леплю — то голову вылеплю, то руку, сомну, начну снова. Глянул, похвалил, похоже, говорит. Похлопотал, чтобы мне в порядке исключения в камеру глины дали немного; строго наказали, чтобы не разводил грязь, дали, разрешили! Я тогда же попросил, чтобы из моей бочки (из моей! Бочка тоже конфискована), там отличная глина, мягкая, нежная, шелковистая даже какая-то... Сижу в камере, работаю, настроение отличное. Тут пробовали зубоскалить, насчет этой моей странности — в камере ведь нас семеро — но я отставил глину, подошел к зубоскалу и одернул его, через два часа он пришел в сознание, потому что никто ему не помогал очнуться, и потом уже держался от меня подальше. Только сейчас ощущаю, как тосковали руки по глине. Правда, еще ничего путного не получается — оказывается слишком долгий перерыв, но я уверен— получится, я начну хорошо лепить. Времени тут много, глины вполне достаточна для упражнений, работаю с утра до вечера с перерывами на допросы. И где бы я ни был,- куда бы меня не отправили, я знаю, и дальше будет не хуже — я имею в виду работу, мне дадут возможность работать, потому что все это нужно, радует глаз, радует людей, заставляет волноваться... И нет такого человека, которому не хотелось бы поволноваться над красотой. Но это, конечно, слишком громко сказано, хотя бы потому, что не имеет никакого отношения ко мне — мне-то еще далеко до создания чего-либо, что могло бы радовать людей, но я буду стараться, я буду яростно работать, я костьми лягу на этой работе, но добьюсь, что стану хорошо лепить. Жаль только, что мысли эти поздно обнаружились во мне, видно, они были слишком глубоко запрятаны, и нужна была большая буря в душе, чтобы они всколыхнулись и всплыли... Ух! Но теперь уж ничего не поделаешь, к настоящему приходишь через ошибки, через преграды, которые в большинстве случаев сам себе и строишь, бывает, что и шею свернешь, мне в этом смысле повезло — голова у меня цела, руки тоскуют по работе. Чего же еще?..
А когда я был маленьким, что-то лет десяти всего — я только начал лепить тогда, хотя нет, лепить начал раньше, но не в этом дело, — дядя у меня был известный скульптор и носил очки, и я хорошо помню, поражался этому, не мог привыкнуть — как же так, скульптор — и в очках?! Работа скульптора еще тогда неосознанно ассоциировалась в моем сознании с чем-то свирепым, яростным, как сабельный или кулачный бой, а где это вы видели боксера в очках? Теперь я начинаю понимать отчего это — в работу мальчишка бросался с неистовством маленького звереныша, и, я чувствую, как это далекое неистовство поднимает и теперь во мне голову, и я рад этому, рад, рад, рад, рад! Хотя, как и тогда в детстве, ярость, жажда работы во мне еще не охвачены умением, профессионализмом... Ну, что ж, если десять, то я выйду в сорок два — не все еще потеряно, многое еще впереди.
Теперь я понимаю — всему виной мое чертово честолюбие... Хотя, честолюбие — хорошая штука, мужчина должен быть честолюбивым, чтобы чего-то добиться в жизни, но меня мое честолюбие да еще плюс проснувшаяся вдруг привычка к деньгам, к сладкой, праздной жизни, увели в сторону, как говорят, по кривой дорожке, хотя это звучит до того избито, что даже потеряло смысл — и по кривой дорожке можно пройти прямо. Мне бы силу свою, страсть, эти тоскующие пальцы иначе употребить... Эх, да что теперь говорить!..