Он открыл глаза, сонно поглядел на мать.
— Ничего, мама, — сказал он. — Я видел сон...
— Хороший?
— Да, очень хороший сон, — он улыбнулся, вспоминая. — Который час?
— Половина седьмого.
— У дверей позвонили.
— Ага, вот и гости дорогие, — сказал Зохраб спокойно.
— Боже мой, гости в такую рань? — всполошилась мать, и торопливо пошла к дверям.
Через минуту Зохраб услышал из прихожей незнакомые мужские голоса, спрашивающие его. Он усмехнулся и, закинув руки за голову, стал припоминать свой сон.
В комнату вошли трое мужчин, следом за ними — насмерть перепуганная мать, потом — отец, почему-то крепко сцепивший руки пальцами, будто оперный певец. Зохраб, улыбаясь глядел на мать и отца.
— Вы не представляете, как мне сейчас хорошо,— сказал он! Трое попросили его одеться и поехать с ними.
— Ладно, — сказал Зохраб, не переставая улыбаться. — Мама, ты не бойся... и ты, папа. Все будет хорошо.
— Они увезли его, — сказала мать, когда стихли шаги на лестнице; она смотрела на мужа, будто спрашивала — на самом ли деле так, не сон ли это кошмарный? Она приникла к его груди… он тихонько погладил ее по плечу, она всхлипнула и пожаловалась мужу. — Они увезли моего сына…
А все оказалось гораздо проще, чем я думал — нужно было, не дожидаясь, когда петля затянется вмертвую, самому сделать первый шаг, что я и сделал — я сам вызвал работников органов, позвонил, именно в тот день, когда у нас на складе накопилось много левого товара и направил туда органы. Кто-то может усмотреть в моем поступке меркантильное начало — то есть, я позвонил, чтобы в дальнейшем учли, что я сам явился с повинной. Это не совсем так — не совсем так, хотя бы потому, что не назвался, когда звонил по телефону. И никогда не скажу, что это был я. Потому, что дело вовсе не в этом. Для меня не в этом вовсе дело.
Все последнее время я будто жил во сне, хоть окружающим, наверняка, не были заметны изменения, происходящие во мне, но жил я как во сне, и из всех земных чувств ясно ощущал в себе только лишь омерзение, потому что много, уж слишком много нечистого накопилось во мне; мне опротивели, опротивело, осточертело все до того, что порой, уже был готов пустить пулю, но тут вспоминал своих стариков, я ведь безумно их люблю, они с ума сойдут; мама, та, например, буквально, сойдет с ума... Все почему-то откладывал — вот через месяц порву с этой чертовщиной, вот еще два месяца и пошлю всех к... уйду... Но оставался и продолжал жить безвольно, как во сне. Думаю, тут оказывалась и привычка к роскоши, к деньгам, было трудно порвать с этим липким нечистым, намертво, казалось бы, прикипевшим ко мне, к моим рукам, к душе... Иной раз так подумаешь — на фиг сдались мне эти бабки, на что их тратить? Я их всю жизнь, сколько себя помню, не тратил, а швырял. Так, выходит — зарабатывать столько лишь для того, чтобы завоевать себе право швырять направо и налево? А тут еще эти дружки прицепились, мы ради тебя, говорят, такого понаделали, а ты нас бросать собрался, кто еще, говорят, как ты сумел повести дело? Все это трепотня, я-то знаю — ничего не понаделали... Но, конечно, это мелочи, каюсь — один я только и виноват, что не обрубил вовремя, не опомнился, не заметил ту огромную пропасть, что каждую минуту подстерегала меня, только шагни...
Видел маму и папу, заходили. Бедняжки, они так волнуются. Старался их успокоить, как мог. Но вид у меня бравый, шутил без конца, так что, думаю, хоть и временно, но дух их поднять удалось. А настроение у меня и в самом деле отличное, потому что теперь я предчувствую большие перемены... ха-ха-ха... То есть, ха-ха... это немножко смешно зазвучало, я имею в виду, хотел сказать — вообще в жизни у меня, не только на данном этапе, понятно?
Говорил с адвокатом, сколько, спрашиваю, максимально? От семи до десяти. Десять лет. Я прикинул — через десять лет мне будет сорок два, что ж, не поздно будет еще начать сначала, еще разок попробовать... Вот только увижу ли стариков... Да, а если хорошо вкалывать там... А может, еще амнистия выйдет какая... Нет, не буду себя зря успокаивать. Впрочем, все не так уж плохо. Да... За ошибки надо расплачиваться. А лучше их вовсе не совершать, тем более, что это от самого человека и зависит. Жаль только, я поздно понял.
Следователю говорю все, как на духу. Доволен паренек, помогаю ему делать карьеру. Процесс, по всей видимости, наклевывается большой — многих взяли... Попросил этого парня съездить ко мне на дачу (какой уже теперь «ко мне» — конфискация полнейшая), привезти глины из бочки. Так он мне, грешным делом, потом признавался, что обшарили там всю бочку до дна — думали камушки запрятал. Обхохочешься... Все же принес мне глины. Зачем вам, спрашивает. В руках буду держать, говорю, мне тогда легче...