Теперь я временами начинаю вспоминать, с чего же все началось, как я докатился до такого, до такой позорной жизни, позор и постыдность которой особенно остро стал ощущать в последнее время перед арестом. Ведь не он, не золотозубый втянул меня, то есть, не в буквальном смысле, он, конечно, тоже сделал свое черное дело. Но ведь предложил только, правда, чуть более настойчиво, чем требовалось совершенно незаинтересованному лицу, однако, факт остается фактом — он только предложил, и я бы мог отказаться. Так почему же не отказался? Что, взыграло во мне опять это мерзкое, в данном случае, честолюбие? Хотелось иметь много денег, хотелось без особого труда их зарабатывать, чтобы, не жалея, швырять всякому сброду, сорить деньгами вокруг своей светлейшей персоны. Я ведь тут же и клюнул, как фраер — внёс свой пай, сколько надо, в дальнейшем увеличивал его, чтобы соответственно побольше брать с дохода. Аппетит приходит во время... Стремился стать главным, директором. Стал. А к чему все это? На поверку вышло, что все это суета, сволочная суета из-за бумажек, черт бы их...
Рассказываю абсолютно все, как говорят, чистосердечно, только чистосердечное признание облегчит вашу участь... но не для облегчения своей участи я признаюсь во всем... Нет, это гораздо сложнее, но и не так уж сложно, чтобы нельзя было объяснить двумя словами — просто я понял, чтобы почувствовать себя снова полноценным человеком, как прежде, чтобы очистить свою совесть надо понести наказание, все сполна, половины тут быть не может, не родится тогда новый человек, потому что ему будет тяжело носить половину своей совести из той жизни, запятнанной, вечно напоминающей ему о... Понятно? Поэтому рассказываю все абсолютно, все как есть, как было, заранее зная, что процесс расширится, еще многих возьмут, может, и мне увеличат срок, но не могу иначе, иначе просто невозможно.
Держи я язык за зубами — и не получил бы больше, чем два- три года за ту партию товара, что обнаружили на складе, но это для меня только лишь зацепка, за которую я буду хвататься, чтобы выкарабкаться к настоящей солнечной, не ночной жизни. Надо расплачиваться, чтобы обновиться потом — пришел мой черед, надо расплачиваться сполна, чтобы можно было вернуться к детству, к тому, о чем я теперь так сильно, так страстно тоскую — начать, сначала, еще раз попробовать. А там, куда я мечтаю попасть со временем, нет места сознанию несмытой вины. И потому теперь все зависит только от меня — надо делать сполна, сплеча до конца...
Теперь, наверняка, процесс затянется недолго. Те, на кого я показал, люди, связанные с нашим цехом деловыми узами, будут, несомненно отказываться, отпираться от предъявленных обвинений, все свалят на меня, как на директора — ведь, и в самом деле, вся документация, накладные — за моей подписью. Впрочем, я-то ничего не отрицаю, от показаний своих не отказываюсь. И дело вовсе не в том, что я хочу завалить, как можно больше людей раз уж меня посадили (а ведь они, конечно, так и думают, впрочем плевать, мне теперь совсем не до того, кто как оценит мои поступки), нет дело не в этом. Просто я понял саму суть этих отношений, саму суть системы незаконного наживания денег, понял, что суть эта прогнившая, труха и ведет она в никуда, и распадется эта труха лишь только подует свежий, чистый ветер. Мне не хватало в последнее время этого ветра, я задыхался без него, но вот он ударил — порыв за порывом, яростный, неудержимый...