— Ми-и-идии-и-ир… — прозвучало не в ушах — в голове. Не словами, перезвоном колокольчиков. Забытое, проклятое имя, выброшенное из истории, от которого не избавиться.
— Тихо! — не оборачиваясь, поднял руку Майлгуир и ощутил слитное движение позади себя. — Все назад! Это по мою душу. Не приближаться, что бы ни случилось!
Волки отшатнулись, ведомые присягой; заворчали, ведомые верностью.
Белый единорог, вышедший из тумана как сон наяву, опустил голову, угрожающе выставив рог. Майлгуир знал, что для людей поверхности или тех же неблагих, единороги служат символом чистоты, волшебства, средоточия магии и доброй воли. Этот единорог, разумеется, был не таков. Кажущаяся воздушность силуэта создавалась пушистой шерстью, неразличимо сотканной с туманом, тяжелые копыта могли как унести за девять земель, так и проломить череп, а рог, закрученный винтом, служил зверю не столько символом, сколько оружием.
— Ти-ихо, ти-ихо, — Майлгуир выставил перед собой свободные руки.
Сделал один шаг вперед. Туман заколыхался вокруг единорога, но сам зверь не тронулся с места. Волчий король слишком хорошо знал свои земли, ши и волшебных существ своего дома, чтобы принять это за хороший знак. Сосредоточился, соткал из остатков магии яблоко, протянул зверю.
Белое оно вышло, как лунный свет, что играл на гибкой фигурке Мэренн.
Под сердцем, которого не было уже две тысячи лет, ощутимо заныло. Волчий король замер на месте.
Мысли его или магия, аура или ее цвет, что-то переменило настроение единорога. Только что ожидающий, он теперь свирепо раздувал ноздри, побивая копытом землю или туман — клочьями летело и то, и другое. От зверя шла волнами дикая, страшная сила. Сомнет всех, кто встанет на его пути. Или просто всех, кто рядом.
Майлгуир держал руку протянутой, следя за тем, чтобы она не дрогнула после яростной скачки дня. И за голосом, в котором не должно было звучать ни тени волнения.
— Зачем ты позвал меня?
Единорог смотрел сорочьим глазом, и его взгляд становился все более осмысленным. Неожиданно пошатнулся, словно был готов вот-вот свалиться замертво. Чья душа пряталась в этом теле? Уж не самого ли Луга?
— То пропадаешь на два тысячелетия, то навещаешь дважды в день.
Признал? Не признал?
Зверь выдохнул невесомым белесым облаком, толкнул плечо короля макушкой, захрупал яблоком. Даже в полутьме, в бликах луны и костра его шкура переливалась перламутром, а грива искрилась. Единорог прихватил волчьего короля за рукав сюрко, потянул за собой в призрачную завесу. Туда, где переливалось зеркало миров, где не было ничего живого — и живо было все.
Держась за длинную шелковую гриву, Майлгуир шагнул в Грезу.
Даже дышать сразу стало легче. Высоко в небо взметнулись ели, мягкий ковер из травы заструился под ногами. Дорога привычно вела в самое сердце его мира — в Заповедный лес, давно исчезнувший с лица Светлых земель.
Переливающаяся радугой птица пронеслась рядом, и единорог фыркнул, сбился на миг с шага.
— Тшш, мой хороший, — провел Майлгуир рукой по жемчужной коже, собирая искры.
Собственная ладонь тоже казалась полупрозрачной.
Звенели голоса феечек, перламутрово-зеленые вудвузы тянули к волчьему королю длинные щепки-пальцы. В глубине леса что-то бухнуло, словно тролли пошли на водопой. Защебетало птичье многоголосье, беспечальное, тянущее сердце.
Под ногами вместо травы проминалась хвоя, много хвои, накопленной за тысячелетия.
Наконец Майлгуир вышел на поляну, посреди которой росла ель. Огромная, толщиной со смотровую башню Дома Волка, она поднималась все выше и выше, кажется, совершенно не меняясь в размерах.
Толстая кора ее треснула, выпустив огонь. Он вспыхнул и погас, а посреди поляны, глядя на Майлгуира, возникло существо. Он вырос среди древних богов, знал многих из них, но этого не видел никогда. Его лицо постоянно менялось, показывая то детские черты, то мягкие женские, то строгие мужские. Глаза существа были закрыты. Силуэт плавал в воздухе, а высоко поднятую голову венчали рога. Не такие, как у фоморов, приспособленные для боя. Эти рога были огромные, ветвистые, теряющиеся за спиной существа, будто сросшиеся с Грезой.
Волчий король, ни перед кем не склонявший голову, преклонил колено.
Мягкая рука коснулась его лба, потом сердца.
Все стихло, не пели птицы, не шелестела трава, не шумели кроны.
— Что? Что я должен сделать? — спросил Майлгуир, не поднимая головы.
— Она… — голос прокатился одновременно шелестом листьев и мягким шорохом хвои, —
просила… за тебя… взяли то, что не должны… — здесь зазвучали рокот тысячи копыт и волчий вой, — верни…
— Что?! — голову поднимать было нельзя, Майлгуир хотя и знал, едва сдержался.
— Жизнь за жизнь… — печальная песня птиц. — Жизнь за любовь… Но — не жизнь троих…
— и снова голосом существа прозвучал волчий вой.
Пальцы, не то невесомые, не то кошмарно твердые коснулись груди, в которой давило и жгло осознание. Вложили что-то в руку. Теплое. Округлое.
— Ух-х-ходи… — прощальный звон льдинок в воздухе.
