Кони неслись вперед по ночной дороге. Без промедления, без остановки. Огромный тусклый рубин луны растаял за горизонтом, и почти сразу выкатилось, слепя глаза, яркое даже поутру солнце.
Запаха Мэренн не ощущалось, только слабый, горьковатый аромат подснежников вел Майлгуира вперед. И, конечно, запах Антэйна.
Бешеная скачка должна была выгнать все мысли, но они лезли в голову без приглашения.
Королева, о которой не объявили благим ши, еще не королева. Майлгуир промедлил, понимая, что праздники сразу и закончатся. Но на что надеялся этот Антэйн? Что Майлгуир не будет ее искать? Что?.. Дыхание пресеклось, а золотой конь с белой проточиной чуть не споткнулся. Приворотная магия была под запретом, тем более было запрещено касаться любви — а Мэренн любила его! — но волк, осмелившийся выкрасть волчицу, мог и применить запретное колдовство. Насладиться коротким счастьем, раз уж Мэренн ему наотрез отказала. Разве любовь не стоит жизни? Когда-то сам волчий король поступил точно так же. Что это, расплата? Разве мало ему было свершившейся расплаты? Ушедшая любимая, потерянный сын, проклятое королевство…
Конь рванулся вперед, ощущая нетерпение всадника. Лес остался позади. Теперь ровную дорогу окружали поля из разнотравья, порыжевшие в преддверии осени.
Сбиться с пути король не боялся — след ощущался отчетливо. Возможно, большую часть пути Антэйн проделал именно по лунному лучу, раз королевские волки, как ни спешили, все еще не могли его нагнать. К полудню, когда мышцы стало сводить от усталости, к Мидиру пришло очень нехорошее ощущение. Что они торопятся не туда, хотя все указывало на Укрывище: след словно бы двоился перед внутренним взором, вводя в заблуждение, как хорошая ловушка, по-настоящему отменная, вселяющая страх и неуверенность в преследователей.
Волчий король решительно отбросил все сомнения — раз его пытаются отвлечь, значит, дорога выбрана верно! Можно было успеть за два дня пути. И пусть только Ллвид попробует не отдать им своего родича!
Но к вечеру у коней пошла носом кровь, и волчий король смирился с привалом. Сумрачно глянул на подошедшего волка, тот, однако, не испугался, настоял, чтобы Майлгуир выпил хотя бы бульон, если не хочет упасть с коня во время следующего перегона. Майлгуир не хотел — и выпил, еле удерживая чашку одеревеневшими пальцами.
Тревога жгла каленым железом.
Как Мэренн, где она, что с ней? Жива ли? А что творится сейчас в Черном замке? Благой Двор всегда напоминал Майлгуиру море. Стоит отвернуться — и там уже буря. Пропажа владыки Светлых земель вместе с его Лугнасадной королевой в разгар светлого праздника наверняка дала пищу кривотолкам. Самые важные дела всегда решались именно после этих семи дней любви и свободы. Справятся ли Джаред и Мэллин?
Как жалел Майлгуир об отсутствии мысленной речи! Или о том, что нельзя открыть Окно, проверить, как там родные.
В Мире-под-Холмами-но-без-волшебства все меньше была разница между ши и людьми, съедалась, укорачивалась, исчезала с течением времени. Вот и сейчас ему, королю, владыке, великому магу, оставалось только надеяться на удачу.
Король закрыл глаза, и Мэренн из памяти улыбнулась ему, скупо, осторожно. Словно уже тогда не верила в свое счастье! Матовыми лепестками подснежника белело нежное лицо, яркие губы целовали его, ласковые руки гладили спину…
Майлгуир с трудом приподнял веки: рано было еще погружаться в дрему.
Королевские волки водили коней, выравнивая им сорванное дыхание, лишь затем напоили уставших животных. Те всхрапывали, опасаясь непонятно чего, косились по сторонам, вглядываясь в хмарь, окружившую костровище.
Волки не ложились, несмотря на усталость. И дозорных было больше обычного.
Майлгуир сам ощущал тревогу. Ощущал ее всем волчьим нутром. Морось окружила волков непроглядной стеной, отрезала от настоящего.
Зашелестело вдали, затрещало, словно тонкие ветки, брошенные в жаркий костер. Посреди туманного настоящего, полного сырости и предчувствия беды, это прозвучало очередным предзнаменованием беды. Потянуло сладковатым запахом иного мира.
Из белого молока тумана выглянула знакомая зубастая морда.
— Ми-и-идии-и-ир… — прозвучало не в ушах — в голове. Не словами, перезвоном колокольчиков. Забытое, проклятое имя, выброшенное из истории, от которого не избавиться.
— Тихо! — не оборачиваясь, поднял руку Майлгуир и ощутил слитное движение позади себя. — Все назад! Это по мою душу. Не приближаться, что бы ни случилось!
Волки отшатнулись, ведомые присягой; заворчали, ведомые верностью.
Белый единорог, вышедший из тумана как сон наяву, опустил голову, угрожающе выставив рог. Майлгуир знал, что для людей поверхности или тех же неблагих, единороги служат символом чистоты, волшебства, средоточия магии и доброй воли. Этот единорог, разумеется, был не таков. Кажущаяся воздушность силуэта создавалась пушистой шерстью, неразличимо сотканной с туманом, тяжелые копыта могли как унести за девять земель, так и проломить череп, а рог, закрученный винтом, служил зверю не столько символом, сколько оружием.
— Ти-ихо, ти-ихо, — Майлгуир выставил перед собой свободные руки.
