Папа погладил маму по голове, и на краешек кровати присел я. Её глаза оставались устремлёнными куда-то за потолок. Она меня не видела. Я взял её за руку. И вдруг она ожила, затрепетала, а изо рта её послышался какой-то клёкот. И её мёртвая рука вдруг ожила – она крепко сжала мою. Её двое единственных из не умерших в детстве семерых деток стояли и не верили своим глазам. Бабуля показала признаки жизни и, не выпуская мою руку, что-то клекотала, что-то хотела сказать. А я ей говорил, чтобы она не беспокоилась – я всё слышу, всё понимаю. Понимаю, что она хочет сказать. Врал, конечно. Что она хотела мне сказать?
Сейчас вспоминаю, как она, прижав к себе меня совсем маленького, в нашей общей постели шёпотом рассказывала мне сказки. Шёпотом, чтобы никто не услышал. Вдруг что-то не так скажет или соседям покажется, что не так сказала?
Смерти толстой бабушки я не увидел. Она умерла в одночасье. Помню только нашу последнюю встречу. Мы сидим у неё во дворе под виноградником, она держит меня за руку и улыбается. Улыбается, а по лицу её бегут слёзы. Она собирается что-то сказать, но не успевает. Ведь завтра мне уже на самолёт.
Вечерами вся комната бывала зелёной. Они не зажигали верхний свет и коротали время у старенькой настольной лампы с большим стеклянным абажуром, от которого всё вокруг становилось зелёным, и даже стены, куда свет доходил слабо, тускло зеленели в темноте. Им было хорошо вдвоём, но говорили они мало, наслаждаясь тишиной.
Они слушали Тишину. Свет от абажура создавал такой уют, такое спокойствие, что порой казалось, что и Тишина как-то связана с лампой. Дом стоял в глубине двора, ни звуков машин, ни людских голосов не доносилось из окна, – только кромешная темень и – Тишина.
Это Она его научила – слушать Тишину. Он и не думал раньше, что Тишину можно слушать. И вначале нет-нет да и пытался заговорить или спросить о чём-то. Но потом они совсем перестали разговаривать вечерами. Каждый был занят своим делом: Она шила, он занимался своими книжками. Что Она слышала при этом, он не знал. Может, голоса родителей, умерших, когда Она была совсем маленьким ребёнком, или смех своей дочери, умершей ещё в детстве, или совсем ещё близкие в памяти лязг засовов и окрики охранников? Он не знал, Она ему об этом ничего не рассказывала. А он, листая свою любимую книгу с цветными картинками, слышал звонкие песни весёлых детей, рёв рвущихся в небо ракет и шум огромных красных флагов, гордо полощущихся на ветру.
Иногда в их Тишину негромко и даже как будто бы вкрадчиво врывалась швейная машинка. Но её стрёкот им нисколько не мешал, они к нему привыкли, машинка казалась ещё одним живым существом в комнате, – она знала правила игры и ни о чём не спрашивала: пробормочет что-то своё, не требующее ответа, и снова тихо замолчит. Иногда он так и засыпал со своими книжками под бормотанье швейной машинки, и в тот момент ему казалось, что он понимает, о чём она бормочет.
Так было каждый вечер.
Время от времени, раз в час или в полчаса, откуда-то издалека доносился страшный грохот или даже взрыв – это на химзаводе, в специальном цехе, происходило деление воздуха на две составные части – азот и кислород. Громкий звук длился недолго, всего лишь несколько секунд, но кончался не вдруг, а постепенно затухая: Тишина всё сильнее наступала ему на пятки и в конце концов совсем побеждала его. А сама, торжествуя, становилась ещё громче, ещё пронзительней. Поэтому далёкие взрывы не только не мешали их Тишине, – наоборот, усиливали её, были её составной частью, и если бы вдруг через положенное время грохота не последовало, это было бы непорядком или даже какой-то бедой для их Тишины.
Ложась спать, они тушили лампу с абажуром и включали ночник на стенке у кровати. Ночник был сделан в виде цветка с зелёной лампочкой в серединке, и у него тоже было имя: Она называла его Лилией. Прозрачные пластмассовые лепестки отбрасывали загадочные зеленоватые тусклые узорчатые тени по всей комнате. Было приятно засыпая, разглядывать эти тени и о чём-то мечтать.
Они вставали чуть свет и отправлялись гулять по городу. Ранним утром люди спешили по своим делам, и никому до них не было дела. Основным развлечением для него в этих походах было искать кусочки хлеба на дороге. Она его научила, что бросать хлеб – большой грех, и если увидишь брошенный на улице кусок и не поднимешь его, обязательно будет голод. Хлеб нужно поднять и положить куда-нибудь на возвышение, чтобы его скушали птички.
Она зорко наблюдала за ним. Ему хотелось бегать, но Она говорила: «Не бегай! Упадёшь!». Он не слушал Её и действительно падал. Но особую опасность для него представляли незнакомые люди, изредка встречавшиеся на их пути. Если попадавшийся навстречу незнакомец пытался улыбнуться или подмигнуть ему, Она настораживалась, смотрела, прищурив слезящиеся глаза, так враждебно, что незнакомец спешил пройти мимо, а Она, обернувшись, долго ещё провожала его недобрым взглядом, шепча какие-то проклятия. Казалось, Она каждую минуту и от каждого ожидала беды.