В первое время моего москвичества я любил туда заглядывать чуть не ежедневно, просто погулять, посмотреть. Потом надоело, и стал только по делу заходить – ну, там рулета из скумбрии и лосося грамм двести прикупить или палтуса холодненького копчения. Рыбный отдел я особенно любил и подолгу стоял у прилавка, выбирая, чему отдать предпочтение. Стоило всё недорого. Вообще, если не лениться и из метро выйти на другую сторону Ленинградского проспекта, там ещё большой магазин специально по моей любимой тематике был. Он так и назывался – «Океан». Но зачем мне «Океан», когда в генеральском гастрономе, как его прозвали аборигены, было тоже вполне себе достойное «море».

Следующим зданием на моём пути был Дом медика, как прозвали его «сокольчане». Это был кооперативный дом, за тридцать лет до моего появления в Москве неосмотрительно заселённый сплошь врачами-вредителями, как потом выяснилось. Тоже пафосный был дом, и даже возле него ряд полуразрушенных уже кирпичных гаражей ещё стоит. К счастью, очень скоро выяснилось, что врачи были не вредителями, а как раз наоборот, но к гаражам своим они уже поостыли. В моё время было там ещё несколько недобитых «Волг» или «Побед», но большую часть гаражей уже занимали машины отделения милиции, разместившегося на первом этаже кооперативного дома бывших вредителей.

Однако тропинка моя стремится скорее миновать отделение милиции, и вот уже следующий дом – «правдинский». Это потому, что его для сотрудников газеты «Правда» построили, но они нам малоинтересны, да и коснёмся мы слегка лишь не толстого его торца. Здесь и тропинка наша заканчивается, которая на моей памяти была ещё просто протоптанной и лишь потом её придавили тяжёлым асфальтом.

А чего я так тропинку эту вдруг завспоминал? А просто привиделось мне вчера или понял я, что никогда больше этой тропинкой не пройду. Никогда не увижу ни генеральского дома, ни его гастронома, ни отделения милиции в кооперативном доме медиков.

И это никогда так оживило, так расцветило мой пятиминутный путь от метро «Сокол» до дома номер три, что на Алабяна! И увидел я себя, растянувшимся на гололедице прямо напротив входа в генеральский гастроном. И весёлого себя увидел под зелёной летней ласковой сенью, нависающей над моей тропинкой. И понял я, что не привиделось это. Не увижу больше. И не пройдусь этой тропинкой. И ключевое слово – никогда. Страшное слово.

Однако надо пройти этот путь до конца, раз уж в последний раз.

Вот сразу после «правдинского» дома хрущоба стоит пятиэтажная, гнилым зубом втиснутая в окружающее великолепие и величие. Это, между прочим, первый мой московский адрес. Там бабушка одна жила, Прасковья Николаевна. Очень славная старушка, царствие ей небесное! Она прожила девяносто восемь лет, и если бы не я, возможно, прожила бы и сто.

Меня к ней сосватала дама из соседнего дома, из того, что номером три по Алабяна. Дама была женой доцента, который и заманил меня, передового пролетария, в Москву. Жена доцента была очень доброй женщиной и была одержима манией всем помогать. Выдумщик для красного словца сейчас написал бы, что она была такая добрая, каких сегодня мало встретишь. Я же, мемуарист пятиминутной тропинки, скажу честно, что и тогда такие люди были штучными и почти музейными.

Так вот эта жена доцента уговорила бесхитростную Прасковью Николаевну взять меня на постой. Потому что мальчику тяжело в общежитии в Мытищах. Он очкарик и книгочей. Совершенно оторванный от жизни, и родители его, живущие за три тысячи километров, с ума сходят от беспокойства за своего очкарика. Родители готовы тридцать рублей в месяц платить Прасковье Николаевне, если та согласится оградить их мимозное чадо от жестокого мира.

Мягкосердечной старушке ничего не оставалось, как согласиться. И зажили мы с ней душа в душу. Она мне рассказывала о себе, и я был благодарным слушателем. Она рассказывала, как пережила голод, как схоронила в 1942 году 19-летнюю дочку, и я был благодарным слушателем.

И всё-таки однажды Прасковья Николаевна высказала упрёк протежировавшей меня соседке, доцентовой жене. Вы говорит, обещали, что мальчик в очках и только книгами интересуется. А у него всякую ночь гости, иногда он не в дверь, а в окно их принимает. И гостьи эти потом всю ночь стучат ногою в стену, не давая мне уснуть. Как будто я виноват, что кровать в моей комнате слишком узкая!

Мне, правда, Прасковья Николаевна ни одного слова противного не сказала.

И всё равно я вскоре от неё съехал. Потому, что переехал в дом 3 по Алабяна, в семью доцента и его чересчур доброй жены. Я женился на их дочери.

Перейти на страницу:
Нет соединения с сервером, попробуйте зайти чуть позже