Ещё помню, что если в прошлом году советский Узбекистан дал любимой Родине пять миллионов тонн хлопка, то в наступившем мы обещали собрать шесть. Всё это я помню потому, что память моя изысканная.
Помню, как первую четверть в школе мы не учились – собирали хлопок. Не все, конечно, а только с восьмого по десятые классы. И ну, конечно, не всю четверть – только с середины сентября и по 6 ноября, обычно. Обычно к седьмому ноября детей возвращали родителям. Но не всякий год, как подсказывает мне моя изысканная память. Иногда до декабря там развлекались.
Холод собачий в актовом зале сельской школы, где мы спим. Утро приносит облегчение, всех выгоняют в поле, и видишь, что не одному тебе холодно. Всем несладко, а это уже и весело.
Весело видеть своего одеревеневшего шмыгающего носом товарища. Весело вместе исходить поносом в засранном сортире без перегородок, но с дырками в полу. Весело умываться из крана на улице ледяной водой. Всё весело. Потому что молодость. А теперь, в Куршавеле этом проклятом не так весело! И в отеле пятизвёздочном всё не так, и море не такое мокрое, как хотелось бы. Официантки не такие приветливые и попастые, и от вина их гадкого изжога. Почему так, непонятно. На хлопке школьники, бывало, если портвейна не хватит, у девчонок одеколон выпивали. И изжоги не было.
Высохшие кусты хлопка густо припорошены снегом, и не отличить его, белого, от коробочек белого золота на кустах. Некоторые злопыхательствуют нынче, что, дескать, в СССР рабский труд использовался. Вот здесь я готов поспорить. Нет, нет и нет! За эту работу нам деньги платили, и немалые – по две или по три копейки за килограмм. Конечно, собрать килограмм хлопка гораздо труднее, чем мешок картошки, но ведь и дневная норма у нас была щадящая – всего сорок килограммов. Но времена нам достались хорошие, за саботаж уже не расстреливали, потому за всего лишь восемь собранных за день килограммов ваты нас никак не наказывали. Были, конечно, передовики, которые даже дневную норму умудрялись перекрыть. Делалось это несколькими способами. Например, можно было в середину своего мешка-фартука, который вешался на шею и завязывался тесёмками за спиной, накидать камней и комьев глины. А ещё некоторые умудрялись несколько раз через взвешивание пронести свой мешок.
Опять я отклонился. Мысль свою потерял на том, что высохшие кусты хлопка густо припорошены снегом, и не отличить его, белого, от коробочек белого золота на кустах.
А что там отличать? Собственно всё, что можно было собрать с этих грядок, давно уже собрано, ещё комбайном. Так только, какие-то остатки сырой протухшей ваты нет-нет, да и встретятся случайно. Но… республиканский план горит, а значит, мы его потушим «в полях под снегом и дождём». Делалось это так: два ученика брали за разные концы длинную верёвку, растягивали её и шли, сбивая снег верёвкой с давно отдавших всё, в том числе и богу душу, кустов. И мы отдавали всё, что могли. Потому что мы очень любили свою Советскую Родину. И мы знали, что родине не хватает именно той коробочки хлопка, которую мы сейчас преподнесём ей непослушными окоченевшими пальцами.
И Родина тоже нас очень любила. Поэтому перед тем, как послать детей на сбор хлопка, она посыпала хлопковые поля с самолётов-кукурузников дефолиантами. Дефолианты, это то, что уничтожает к какой-то матери всё живое, все листики с куста. Остаётся только стебель сухой и коробочка с ваткой, чтобы нам было удобно собирать. Вот ничего Родина для нас не жалела, лишь бы нам было хорошо. И я это хорошо помню, несмотря на особенности своей памяти.
Такими же дефолиантами несколькими годами раньше американцы посыпали вьетнамские поля и джунгли, чтобы земля облысела и легче было выявить тамошних партизан. Они, партизаны, как коробочки хлопка будут белеть после того, как вся зелень опадёт.
Однако мой рассказ будет неполным или даже, не побоюсь этого слова, клеветническим, если я не скажу, что хлопок не одни лишь школьники собирали. Нет, его собирали и рабочие разных предприятий любого города, будь то Чирчик, будь то Алмалык, не говоря уже о Ташкенте. Из обкома партии приходила разнарядка на каждый завод на количество пахтакоров, или по-русски – хлопкоробов. Ну, хорошего слесаря или сварщика кто же пошлёт в длительную командировку на месяц, на два, и заводы слали тех, что поплоше. Получались на зависть капиталистам жизнерадостные и боевые отряды. Под бравурные речи на заводской площади будущих передовиков-хлопкоробов рассаживали по автобусам. Некоторых, особо прытких, уже не рассаживали даже, а заносили. Жёны и дети печально махали платочками уходящей веренице автобусов. За автобусами следовали грузовики, набитые матрасами, которые завод за свой счёт предоставлял своим любимым, своим гегемонам, цвету человечества.