Остановка пуста сейчас, но во дворе напротив неё в мою сторону кидается с радостным лаем Мухтар, опять посаженный уже на угрожающе прочную цепь. Машу ему рукой, и радуюсь, что вне досягаемости его восторгов, потому что ясно вижу, как в ином случае он жизнерадостно валит меня с ног на пыльную деревенскую дорогу. От Мухтара ощутимо тянет в сторону, и я даже смутно ощущаю, куда ведет меня неведомый автор.
Прохожу мимо двора Ануш, вижу её торчащий на затылке хвост и мелькающие руки поверх белья, которое она развешивает на туго натянутой веревке во дворе. Словно кукольный театр разворачивается перед моими глазами, где главные действующие лица – хвост и быстрые руки.
– Мархаба! – громко здороваюсь я единственным местным словом, которое сумела выучить.
На секунду из-за мокрой ткани сверкают темные глаза и широкая улыбка.
– И тебе привет, катиба! – кричит мне хозяйка дома. – С чудесным спасением тебя! Мы волновались.
Я облокачиваюсь на ограду и смотрю вниз, где во двор ступенями вниз уходят огромные розовые кусты. Между кустами стоят красивые большие горшки с последними осенними цветами.
– Ануш, расскажи мне какую-нибудь местную сказку, – прошу я её, и выбеленный хвост, задорно перехваченный черной резинкой на затылке, отрицательно скачет взад-вперед, в то время, как хитрые темно-карие глаза с поволокой улыбаются согласием.
– Халлини райида, – смеется она, – оставь меня в покое. Не видишь, я занята. Хима дра жаманакы че!
– Ануш, но рот-то у тебя свободен, – практически ною я.
Ануш пришпиливает большую, белую простынь деревянной прищепкой, и простынь надувается на веревке, как большой белый парус. Мне кажется, что вот-вот ветер подхватит и унесет Ануш вместе с парусом, как Ремедиос Прекрасную из «Ста лет одиночества» Маркеса.
– Тебя унесет ветер, – кричу ей, а она опять смеется, и показывает рукой на прищепку, а затем на веранду дома, откуда слышатся голоса детей. Не могу определить, сколько лет Ануш, но знаю, что на закрытой веранде топают и визжат её внуки. Начинаю вспоминать, видела ли когда-нибудь её мужа, и понимаю, что никогда. И даже не слышала о нем.
– Я слишком тяжелая для ветра, – говорит мне она, и я понимаю, что её вознесение с белыми простынями, действительно, нереально. Она подхватывает подмышку красный пластиковый, уже пустой тазик, в котором несколько секунд назад ещё лежало тяжелое мокрое белье, машет рукой:
– Ладно, заходи.
Ануш садится на низкую скамеечку возле веранды, и достает из кармана неизменных трикотажных бриджей пачку сигарет. Я дергаю красивую резьбой калитку, она тугая, сил мне хватает открыть её только до половины, и просачиваюсь в образовавшийся проем. Конечно, мешка с гравием, который мы бросили здесь всего несколько дней назад, и в помине нет. Спускаюсь мимо розовых кустов вниз и присаживаюсь рядом с Ануш на перевернутом большом ведре.
– Будешь? – протягивает она мне пачку, и я отрицательно качаю головой. Ануш с удовольствием закуривает, и спрашивает:
– Что тебе рассказать?
– Что-нибудь такое, чего не найдешь в книгах.
– Ага, – говорит Ануш, практически обвиняюще, – фольклор, значит, собираешь?
Я не понимаю, что плохого в собирании фольклора, но на всякий случай делаю виноватый вид. И киваю.
– Очень нужно.
– В смысле, из какого направления? – сигарета у Ануш заканчивается очень быстро, она с сожалением смотрит на оставшийся фильтр и кидает его в жестяную банку из-под горошка. Банку прячет под низкую скамейку. Все в деревне знают, что Ануш курит, но все делают вид, что этого не замечают. Она тоже делает вид, что никто не знает, и старательно скрывает это.
– О страшных змеях-вишапах? Про человека, у которого от грехов лицо стало черное, как деготь? Или историю о том, как поп Слик в рай ходил?
– Ануш! Мне не нужны истории, которые я на любом сайте найду! Расскажи мне о Деве Гнева.
– Откуда ты знаешь о Деве Гнева?
Я не отвечаю на её вопрос, только долго смотрю, как много парусов надувает ветер из простыней и пододеяльников во дворе дома Ануш.
– Ветер унесет твой дом вместе с тазиками и внуками, – говорю я ей. – И ещё расскажи мне историю о Невесте Шакала. О прошлой невесте прошлого Шакала, – поправляюсь я, и чувствую, что начинаю краснеть. Хотя ничего такого я не имею в виду.
– Хорошо, – говорит Ануш. – Раз ты все равно знаешь, я расскажу тебе о Деве Гнева. Пока машинка докрутит ещё одну порцию белья, у меня есть время.
Она делает многозначительную паузу, я вся обращаюсь во внимание.
– Не знаю, нужна тебе эта информация, или нет, но она была самой младшей из пятерых детей, родившихся от союза Первозданных родителей, – хотя я ожидаю рассказ, когда Ануш произносит эту фразу после молчания, вздрагиваю от неожиданности. – И случилось это не в один из трехсот шестидесяти дней древнего календаря, а в пять дополнительных, которые бог времени хитростью выиграл у Луны в нарды.
Мне кажется, или Ануш тайком, за спиной, складывает свободную от сигареты ладонь в охранительный знак.