Увы, Маргарите стало ясно, что она ошиблась. Как говорится, шел в комнату, попал в другую. Дом, который она искала, давно не видел ремонта и, судя по описанию, приусадебного парка не имел. И что же теперь делать? Возвращаться? Возможно, это было единственно правильное решение, но Маргарита рассудила иначе.
«В конце концов, не зря же я проделала весь этот путь», – сказала она себе, продолжая упорно шагать в сторону, не имеющую категорически никакого отношения к цели ее путешествия.
Дверь в дом была открыта. Войдя, машинально стала оглядывать первую комнату, видимо, бывшую когда-то парадной залой. Из мебели – только полуразвалившийся выцветший диван бледно-зеленого цвета, над которым висела чудом уцелевшая, потрескавшаяся картина с мифологическим сюжетом, который Маргарита после незначительных колебаний определила как бегство Энея из Трои. Эней был чем-то похож на Синдбада-морехода, тащившего на себе безжалостного старика с острыми пятками. В углу, прямо на полу, – остатки еды и пустые бутылки.
В одной из смежных комнат, через неплотно прикрытую дверь, послышались громкие мужские голоса. Маргарита сама хотела подать голос, но что-то остановило ее, и она прислушалась к доносившемуся разговору. Впрочем, это было больше похоже на ссору, чем на обычный разговор: ссорившиеся обвиняли друг друга, не стесняясь в выражениях. Оторванность в течение долгих девяти лет от незатейливой стороны русской жизни не позволила Маргарите в полной мере уяснить все нюансы употребляемых выражений, что, безусловно, не скрыло от нее накала звериных страстей, обуревавших собеседников.
Весьма скоро аргументы были исчерпаны, и из комнаты отчетливо послышался шум тел падающих, поднимающихся, опять падающих и вновь поднимающихся. Параллельно на пол падали какие-то предметы – судя по звуку, что-то из мебели. Маргарита в силу некой неопытности слишком долго стояла в полном оцепенении, что, впрочем, можно было объяснить и свойственным ее природе любопытством, которое она предпочитала именовать любознательностью.
Когда она, наконец, услышала свой внутренний голос, уже весьма громко предупреждавший ее об опасности, и решила выйти из дома, через проем входной двери ворвался холодный северный ветер – предвестник надвигающейся бури, и на столь быстро потемневшем небе внезапно вспыхнула ослепительно яркая молния, наискось разорвавшая иссиня-черную тучу. Видимо, природа окончательно взбесилась: без пяти минут зима, а громы и молнии всё продолжают теребить, терзать да мучить земную юдоль.
Дождь еще не начал барабанить по крыше, и сквозь шум взбесившейся реки послышались шаги бегущего человека. Звук шагов становился все более отчетливым, уже громко зашуршал потревоженный гравий – совсем рядом с домом.
Быстро огляделась по сторонам. Справа старая некрашеная дверь, ведущая в боковую галерею. Дернула искореженную ручку раз, другой. Навалилась на дверь всем телом. Бесполезно.
Других путей для отступления не было. В отчаянии бросилась к стоявшему рядом с дверью одинокому дивану и, хвала Богу и нетучной комплекции, протиснулась в небольшое пространство между его спинкой и стеной. Ковер из пыли, паутины и почивших в ней мух, впервые потревоженный за многие годы, вздохнул пылевым облачком, безжалостно обволакивая нос и глаза. Чтобы не чихнуть, Маргарита зажала нос пальцами – да так сильно, до боли.
Страх неожиданно улетучился.
Через комнату быстро прошел человек. Судя по тяжелым шагам – довольно упитанный. С его появлением ругань и крики, доносившиеся из соседней комнаты, прекратились.
Скоро вошел еще один человек. Походка легкая, кошачья. Хоть и шел быстро, пола касался едва слышно. Так, должно быть, ходят ворюги со стажем, подумала Маргарита.
– Вы что тут устроили? Грязь, вонища! – похоже, недовольный голос принадлежал человеку с кошачьей походкой. И голос был тоже под стать – вкрадчивый, кошачий.
– И я им тоже говорю, что по пьяни все дело нам провалят, – голос звучал низко, тучно и, из-за грассирующего «р», как-то переливчато.
Опять нежно отозвались от старинного пола шаги человека-кошки, за ними гулко, тяжело зазвучала поступь толстячка и зашелестели виновато-робкие шажки проштрафившихся драчунов. Диван вздрогнул и напрягся.
Раз, другой.
Маргарита едва дышала – теперь до человека-кошки и толстячка можно было рукой достать. Хотя разглядеть она их не могла, но, как ей казалось, слышала дыхание и щелканье пальцев – похоже, кто-то из сидевших на диване нервничал.
– Послушай, Копатыч, – это говорил человек-кошка, – ты начинаешь меня злить. Время идет, а латифундист по-прежнему на свободе. Он меня раздражает. Убери его скорее с глаз моих.
