«Зима недаром злится, прошла её пора, весна в окно стучится и гонит со двора…» – это нам учить для садика. Но бабушка с мамой заспорили: пропущено тут «её» или нет? Бабушка говорит, что пропущено. Кого гонят – не сказано. А мама говорит:
– Ты – буквоед, потому что технический работник. Здесь поэтический образ.
А бабушка не сдается:
– Ну и пиши себе поэтический образ, зачем же грамматику нарушать?
– Нет, – говорит мама, – тогда звонкие стихи понизятся, обытовятся, торжественная радость, за которую их любят читать на утреннике, пройдет.
– Всё равно с ошибками нельзя, – говорит бабушка. – Я не знаю, чему вас на филологическом факультете учат, но мне кажется, это нужно исправить.
Это единственный спор в нашей большой детской идиллии, который взрослые себе позволяют. Интеллектуальный спор, для отдохновения, не ссорясь.
На следующий день с нами сидит мама, а бабушка едет по своим делам на дачу. Только мама чаще бабушки говорит, что после горшков и улицы надо руки мыть.
Начинали мы жить «детской», и все вещи стояли и лежали там. Потом вторая комната, ранее занимаемая соседями, освободилась. Но туда и сейчас нельзя. Там бабушка делает ремонт. А два ее неприкосновенных чемодана с документами на присоединение второй комнаты «за выездом» лежали на светлом платяном бабушкином шкафу с зеркалом. И чемоданы эти строго-настрого запрещалось трогать, потому что в них хранилось самое важное: все бумажки на присоединение второй комнаты. Бабушкина бумажка с ее бывшего места работы, мамина бумажка с места ее теперешней учебы – универа, наши с Паней выписки из роддома. В частности, моя, что я – погодок Пани и родилась ослабленной. Справка, что папа с нами развелся и получил комнату от этого расторгнутого брака. Удостоверение на дедушкин орден с указанием, где и за что он его получил. За открытие месторождения драгоценных камней! Название я не запомнила. Две характеристики на него с прежнего – в Сибирском отделении министерства – места работы и с последней московской работы. Справка, что бабушка неоднократно избиралась профоргом, то есть ходатаем по чужим бедам. Бумага о том, что она, бабушка, несколько раз представляла министерство за границей. А также бумага о том, что еще в бытность абитуриенткой, мама не сидела, сложа руки, а работала секретарем-машинисткой в ПИ-2. И заявление о том, что, кроме летнего участка с дачной постройкой, – никаких жилых помещений семья не имеет.
И вдруг всё это оказалось больше не нужным. Потому что всё заменила всего одна бумажка от исполкома на присоединение второй комнаты. И все вышеперечисленные бумаги выбросили, чемоданы спустили на пол. И мы с Паней некоторое время, каждая в своем чемодане, держали свои кисточки, карандаши и краски и по одной игрушке, которые у нас были. У меня ватный зайчик, а у Пани целлулоидная мартышка Чита. А также мы ели на чемоданах вместо столиков, пока не пройдет ремонт, и рисовали, сидя по-китайски, на полу.
Моя мамочка! Я так ее люблю! Всё свое детство она промечтала о братике или сестренке, потому что государство всегда нуждалось в детях, но никогда не хотело знать, откуда же они берутся. Мама оказалась одним ребенком в большой, еще патриархальной, семье. Страшно подумать: из троететия одна старшая дочь родила. Род, само его существование, его судьба оказались зависимы, чего никогда не бывало раньше, – от одной личности. Как раз в 1950-х годах. Ни до, ни после такой угрожающей для рода ситуации не было.
Промечтав свое детство, мама сделала единственно верный вывод девочки-ребенка: не допустить, чтоб ее ребенок, как она в свое время, был одинок в семье. Поэтому после Пани появилась я, что, по-моему, совсем не плохо. И появилась я уже давно, в ее детских снах, цветных и ярких. Один из них она мне рассказывала.
А раз у мамы (мамочка, я так тебя люблю!) не было старших братьев и сестер, которых в большой семье, взрослея, копируют младшие, с которыми советуются, как поступить, мама копировала свою тетку Валю, как брать жениха, копировала и свою бабушку Дуню, чтобы, кормя ребенка, отодвинуть нежелательную беременность. И вдруг свалилась на нее угроза аборта, как случайное прекращение её детской мечты. Другой-то род уперся, жалея своего сына. Но и она заупрямилась, жалея свой род, его нормальное продолжение. И разразился суд, суд развода в несколько заседаний, длился он два года и измотал всех.